На скандинавский акцент ни намека.
– Вау, – притворно изумился я.
– Вот тебе и «вау». – Бретт сосредоточенно оглядел оставшуюся половину печенюшки, повращал маленький шоколадный диск в пальцах и сказал: – Может быть солнцем на чужой планете. Я ж раньше астрономом был. Потом переключился на инженерию. – Правой ступней он постукал по наращенной педали газа. – Вот, сработано в Калифорнийском технологическом. Каждый пристает: «Сделай, сделай мне такую», но я держу формулу при себе.
Я сидел и ждал, пока Бретт справится с другой половиной печенюшки. Сосредоточенно, дотошно, без единой упавшей крошки. Когда он ее сгрыз, я попробовал вернуть его к нити разговора:
– Так вы с Зельдой были друзьями?
– Знакомыми, – поправил Бретт. – Два корабля, дрейфующих по улице. Как там ее мальчик? Джудит сказала, что ты знаешь мальчика, что он тебе интересен.
– Я видел его пять лет назад. Хотелось бы знать, что с ним всё в порядке.
– Ей очень не хотелось от него отказываться, но я сказал ей, что так будет правильно. А почему бы ему не быть в порядке?
– Ну как. Зельда жила на улице, а теперь вот умерла…
– Нет проблем. – Бретт махнул рукой. – Она бросила его до того, как отправиться на улицу.
– Вот как?
– Как, да так, да распротак. Я встретил ее вскоре после того, как она обосновалась на улице. Его там с ней не было, я его никогда не видел.
– И где же он был?
– Она все говорила, как она по нему скучает, думала о том, как бы его заполучить, чтобы быть с ним. А я ей сказал не делать этого, это не сработает, детям нужен телевизор, а ей некуда подключиться.
– Как давно это произошло?
– Есть такой журнал, «Тайм» называется. Он же «Время». Это было… когда она обитала на улице. Рядом с ночлежкой на Четвертой и Эл-Эй, я как раз ел бобы из банки, порезал при открывании палец, кровища попала в бобы, и все думали, что это кетчуп.
– Рядом с ночлежкой?
– Ну да, не внутри, – сказал Бретт. – Если подкопить, то там можно наскрести на комнату с клопами. Я так и делал. А Зельда никогда этого не делала, но я все равно сидел снаружи, ел красную фасоль. Она показалась, стройненькая такая, реально как актриса, и положила одеяло рядом с моим спальным мешком. Для нее это было неправильно, слишком уж она была молода и чиста для авантюрной жизни. Я когда узнал, что она актриса, то сразу сказал ей пойти на прослушивание. Мало ли что. Может, она так и сделала. Ее по нескольку дней не было, а возвращалась она с таким видом, как будто что-то потеряла.
– Вы не припоминаете, когда…
– Давай прикинем. Когда, стало быть, я построил это чудо техники? – Он даванул на педаль газа. – Где-то между двумя мировыми войнами. В Скандинавии, под всем этим Северным сиянием, мы используем другую систему календарных вычислений. Календарь не григорианский, не юлианский, а олафианский. Это затрудняет прогнозы, но одновременно смягчает в них жесткость.
– А-а-а…
– Вот тебе и «а-а», – передразнил Бретт. – По-китайски означает «а ну-ка, сёгун, дай мне двойную букву».
Он потянулся к пачке сырных крекеров и аккуратно ее вскрыл.
– Значит, с сыном Зельды вы ни разу не встречались.
– Никогда. Но он в порядке. Я это чувствую прямо вот здесь. – Бретт похрустел пустой пачкой «Орео». – По тому, как крошатся печеньки.
– Зельда когда-нибудь говорила об Овидии?
– Его так звали? – удивился он. – Она называла его просто «мой сын». Что еще должна знать мать? Иногда она плакала. Безутешно. Однажды я сказал, что ей нужно выговориться обо всем, что ее беспокоит, чтоб можно было расслабиться. Зельда сказала, что рассталась с ним, потому что у нее не было денег на его содержание, но она хотела бы его вернуть. Я сказал, что она поступила правильно: зачем обрекать ребенка на голод? Ей от этого, похоже, не полегчало. Но она слушала.
Он долго чесал голову, затем зашуршал пачками и пакетами у себя на коленях.
– Обычно я могу вызывать у людей улучшение самочувствия. В следующем году, пожалуй, стану психиатром. Может, это поспособствует.
Он занялся крекером.
– Зельда когда-нибудь рассказывала о своей матери?
– Матери? Я и не знал, что она у нее была.
– А сестра?
– И сестра.
– Она упоминала кого-нибудь из своей семьи?
– Упоминать она вообще не любила. А вот поплакать – на это была мастерица. Наверное, износилась. Эмоционально. От таких вещей смазки нет.
– Верно сказано. Больше ничего не желаете добавить?