А Сугур вернулся в погреб... Пробыл он там недолго, вышел один, запер дверь на засов и еще подпер ее тем же обломком жерди, которым Шальтык оборонялся от волков. После этого подошел к своим спутникам. В полном молчании все вскочили на коней... С треском ломая сухой чий, кучка всадников вскоре растворилась в ночной мгле... В долине Талдыузек наступила тишина.
Его слова подхватил Сатай из третьей бригады и мастерица по стрижке овец Аяжан.
Вот и сама Даметкен подошла. Широкое спокойное лицо, уверенные движения.
Солнце только взошло. Еще дремлет долина Талдыузек. Ни малейшего ветерка. Густые заросли чия стоят неподвижно. В этой утренней тишине особенно звонкими кажутся голоса людей. Высоко в небе льется песня жаворонка.
Чабаны, доярки с ведрами, колхозники, вооруженные ножницами для стрижки овец, направляются в ближайшую кошару - от юрт до нее всего каких-нибудь двести шагов.
Такова уж участь Даметкен, что Сатай и Берды вечно подшучивают над ней, но не зло, не обидно, а добродушно. Вот и сейчас они хотят оставить за собой последнее слово.
В словах Сатая явно крылся какой-то намек.
Муж Даметкен умер год назад. Одной приходится детей воспитывать, и все знают, какая она хорошая мать; никто не заподозрит ее в легкомыслии. Но почему же не пошутить? Да и она сама охотно откликается на шутку.
- Нет, правда,- продолжает она,- не гнутся пальцы, как деревянные, не выходят буквы, да и только. И дома еще долго пыхтела, целый лист бумаги измарала.
Женщины наперебой заговорили о том, как им трудно дается письмо. Тут уж и Берды стал серьезным.
Даметкен напомнила выступление Самата при открытии ликбеза: «Голова и руки должны работать согласно». И хотя она понимала глубокий смысл этих слов, ее рассмешило пришедшее вдруг в голову сравнение.
Она прыснула, а за нею и другие женщины. Только Аяжан сдержанно улыбнулась. Школа ликбеза ей очень понравилась. Нравилось и то, что постепенно все стали там учиться. Аяжан была обычно молчалива, сдержанна, но уж если что говорила, то всегда к месту.
Вот и сейчас, подумав над словами Даметкен, она высказала свою заветную мысль:
- Если у человека в голове знания, а в руках умение, и дело спорится. Человек сам по себе - целый колхоз.
Берды поддержал ее:
- Верно. Добавь только: хороший колхоз все равно что здоровое тело.
- И правда,- серьезно сказал Сатай,- вот, например, наша ферма. Голова ее, к слову сказать,- Самат, а тело - шея, руки, ноги - мы. Разве голова гордится перед ногами, что она голова? Наоборот, она заботится о них.
- И опять-таки,- подхватила Даметкен,- занози хоть мизинчик, голова почувствует: больно - и давай его лечить.
- Да, каждому все его тело дорого,- продолжала Аяжан.- Ни голова, ни ноги не скажут: «Я важнее...» Так и наш колхоз - голова со всем телом заодно.
- Пусть живет и здравствует! Дай бог ему благополучия!- воскликнула молчавшая до сих пор немолодая приземистая Жамал.
Она была из тех, кто покинул родные места, не желая вступать в колхоз. А прошлой зимой вернулась, изможденная, голодная, с маленьким сыном на руках. Ее приняли в колхоз, и там она нашла свое счастье.
- А теперь у нас, бывших нищих, четыре тысячи овец. И каких! Наши овцы - лучшие во всей округе! Да еще у каждого в хозяйстве по пяти штук. А у кого нет своей коровы? Только у лодырей. Да, когда голова на месте, и тело в порядке!
В это время из-за угла большого хлева вышел Хасен.
- Голова на месте, а вот и наш зоркий колхозный глаз,- рассмеялась Даметкен, показывая на него.
Женщины так и прыснули: здоровенный рослый парень и вдруг - глаз.
- Конечно - глаз! Нашу ферму охраняет!- сказала Аяжан.
Хасен недоуменно посмотрел на нее. О чем они говорят?
- Мы обсуждаем наши дела, хорошо ли ты нас охраняешь,- сказала Даметкен и пошла в хлев.
Хасен последовал за ней. Он, оказывается, ждал бригадиров, хотел вместе с ними осмотреть скот.
Из-за загородки доносилось разноголосое блеяние овец. Оно звучало монотонно, словно овцы настойчиво
повторяли один и тот же вопрос или жалобу.
Козлята и ягнята отзывались овцам тонким звучным блеянием.
Так началось на лучшей овцеводческой ферме колхоза «Талдыузек» то самое утро, когда Шальтык запер волков в своем степном погребе.
Хасен, Берды и Сатай занялись осмотром скота, Даметкен и другие доярки привязали к ярму дойных коз и овец. Аяжан точила ножницы для стрижки.
В колхозном стаде было много породистых белых коз и овец - каракульских и линкольнских. Они славились плодовитостью и жирным, обильным молоком. Из этого молока варили уже не брынзу, как раньше, а лучшие сорта сыра - голландский и тильзитский.