А у бабушки ждала меня телеграмма: «Встречай. Выезжаем Леночкой».
…Утром по дороге в депо я зашел на топливный склад. Отчаянная тоска какая-то: едет жена с дочкой, а я еще не работаю и встретить их вынужден не хорошей квартирой, а бабушкиной землянкой.
Грузчики сидели на бревне — головы книзу, и только Клим спокойно покуривал.
Я заранее взял кол:
— Ну, Клим, поднимай свою кодлу. Вчера я сбежал — счас не убегу и их метелить буду!
— Давай начинай вон с того сопляка, крайнего!
Всмотрелся я в Афоню и рассмеялся: у него действительно под носом были сопли, а на нижней губе висел присохший окурок.
— Слышь, будь другом, принеси бутылку: ну как я с ними начну работать?
— Хорошо, Клим, для тебя лишь сделаю! — и пошел в магазинчик, что на топливном складе.
Отдав бутылку, пошел в отдел кадров и, даже не поздоровавшись, положил телеграмму на стол начальника.
— Что это? — спросил он.
— Как что: жена моя приезжает с дочкой!
— А я к этому имею какое отношение?
— Как — какое? А кто сказал, чтобы я прописывался? Кто сказал, чтобы я писал заявление, так как машинисты вам нужны? И кто отказал мне, когда я прописался? Так вот: я иду дальше.
Голос начальника остановил меня в дверях:
— Обождите! Раз такое дело, мы примем вас. В порядке исключения. Но — помощником машиниста. Согласны?
Через четверть часа я уже имел в руках медицинскую карточку и направление на сдачу экзаменов. А к вечеру был зачислен в штат депо.
Яков Евсеич
Помощником машиниста в депо станции Курган я работал полгода. С разными машинистами приходилось ездить, но больше других в памяти остался Яков Евсеич. С таким не соскучишься: то он рассуждает о чем-нибудь, то с ним случается что-то необычное. Познакомились мы так: в поездку вызвали, и нарядчица предупредила меня, что поеду с другим машинистом.
Я стоял перед схемой профиля пути и старался запомнить подъемы, уклоны, расположение станций и подходы к ним, когда услышал:
— Ну, Власьевна, помощника ко мне подвесила?
— А вон, Яков Евсеич, он у стены профиль изучает!
Я обернулся. Машинист не понравился: пожилой, а такие помощникам не дают водить поезда; неряшливо одетый — бушлат черный расстегнут, серый пиджачок под ним — тоже, под пиджачком черная душегрейка и поверх нее выпущен воротник серой рубашки; глаза серые, бегающие, как у молодого воришки; коричневая шапка с кожаным верхом лихо сдвинута на затылок. Обут в кирзовые сапоги. И двинулся он ко мне так, словно бы собирался бороться. Ноги нарасшарагу, руки в локтях фонариком, будто ему мускулы мешают.
— Яков Евсеич! — называет себя и подает руку.
Я подал свою и тут же скособочился.
— Тише! — говорю.
— О, слабачок, видно!
— Перелом был! — оправдывался я, почувствовав боль в правой руке.
— Книжку читал, с приказами ознакомился? — кивнул на книгу приказов и распоряжений.
— Читал — ничего нового.
— Тогда потопали! — и направился к дежурному.
Получив два маршрутных листа — туда и обратно, складывая их вчетверо и всовывая в карман, спрашивает:
— Электровозные схемы хорошо знаешь?
Я засмеялся. Вспомнился один из машинистов в депо станции Тайга, который каждого помощника так же спрашивал, а сдающего смену машиниста уговаривал: «Слышь, будь другом, проедь со мной немножко, а потом спрыгнешь!» Машины боялся: на раз-то схема не соберется. Молодые машинисты, видя его идущим принимать электровоз, начинали придумывать разные неисправности, будто бы случившиеся в пути. А в доме отдыха частенько при его приближении можно было слышать рассказ:
— И вот, значит, сидят зайцы — в карты играют. Вдруг тот, кто на стреме, как крикнет: «Атас, братцы, охотник с собакой!» Тут старший и спрашивает: «А какой он, охотник-то… Может быть, длинный-длинный? Худой-худой? А собака тощая-тощая?..» — «Да, — отвечает старшему заяц. — Охотник длинный-длинный, а собака тощая-тощая!..» — «Играй, зайцы, — это Митя Лысый!» — говорит старший.
Слушатели покатываются от хохота, так как над их головами уже возвышается лицо длинного худощавого машиниста, и начинает он им разнос устраивать, доказывая, что голодная собака на охоте лучше гонит-зайца, чем сытая.
И вопрос Якова Евсеича, и его голос, энергичный и с хрипотцой, напомнили того машиниста.
Пока я закрывал наружную дверь, Яков Евсеич уже вытягивал зубами из пачки беломорину и смотрел на меня искоса:
— Выходит, умным себя считаешь. А смех без причины — признак знаешь чего?