— Она сказала: «Не знала, что члену партии нельзя наживаться!» — Когда донесся такой ответ — и здесь засмеялись. И тут же: — Тихо!
В наступившей тишине чуть слышен женский голос из зала.
— Кто это? — спросил Яков Евсеич.
— Старший инспектор отдела кадров, — ответил рядом стоящий, не оборачиваясь.
— …А как в Таллин, Ригу за гарнитурами ездили и на чей счет?
— Пусть расскажет, сколько ковров, золотых колец нахапала за квартиры!
— Как премиями себя награждали?
Приподнимаясь на цыпочки, я старался рассмотреть, кто это говорит, но ничего за головами и спинами не увидел, да и машинист тянул меня за полу кителя:
— Пойдем, дела закончим, а потом придем!
Но когда пришли, даже к двери приблизиться было невозможно.
— Пойдем лучше поспим, — предложил машинист, — а говорильня эта надолго затянется.
— Их что, судить теперь будут? — спросил я машиниста.
Через несколько дней был заменен весь отдел кадров депо, перетрясли местный комитет. Очередь начальника депо пришла через год. Не слышал я о нем ничего плохого — просто он был интеллигентным, слабохарактерным и целиком доверял тем, кто заходил к нему в кабинет без стука, а руководить старался при помощи телефонных звонков.
Дрожит воздух, дрожат губы, влажная пелена закрывает глаза: мы выносим Володю навстречу реву электровозных тифонов и печальным вздохам труб деповского оркестра: комсомольско-молодежная колонна провожает в последний путь своего профорга, парторга…
Зелеными ветками сосны устилается дорожка, по которой первой несут подушечку с единственной медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».
Шестнадцатилетним награжден был Володя…
Недостаток у Володи был единственный — он заикался. Но мы даже не замечали этого заикания, то есть замечали, но Володю всегда слушали с большим вниманием: он говорил коротко, ясно.
Чтобы не утруждать его, я старался всегда высказывать ему до конца свои мысли, да и утаивать как-то невозможно было — он смотрит на тебя каким-то ласковым взглядом, как бы поощряя: ну давай рассказывай, рассказывай!..
Если коммунисты не успеют избрать его в парторги, то уж обязательно быть ему профоргом. Только за год до смерти сказал:
— Ребята, не избирайте меня никуда: голова болит. Видите, я даже побрился…
Молоденькая врач не нашла у него ничего, а когда он, через несколько месяцев, упадет и его покажут доктору Витебскому — известному в области, да и не только в нашей области, тот скажет:
— Поздно! Полгодика бы назад!..
Так передавали родственники, и в их словах сомневаться не приходится: с обритой головой Володя водил поезда, пока не упал без сознания.
Да, себя он отстаивать не умел, а в моей судьбе принял участие с первых же минут знакомства.
К двери цехкома я подошел, чтобы подать заявление на квартиру, и услышал, как кто-то за дверью декламирует незнакомое стихотворение. Оно кончалось словами:
Дожидаясь продолжения, решил: там репетиция. И раздалось веселое напевное:
Приоткрыл немножко дверь — за столом сидел молодой машинист, с одной полоской на черных бархатных петлицах. Он поднял от бумаг голову и покраснел. Видя, что он один, я смело вошел:
— Не вы председателем цехкома будете?
— Нет его.
Я удивился: только что я слышал, как стихотворение он рассказывал и частушки пел, а оказывается, заикается!
— А вы кем же будете?
— Профорг молодежной колонны.
«Ничего себе, — подумал, — профорг! Выбирать, что ли, в профорги больше некого?»
— А у вас какое дело?
Рассказал все о себе: и как поступил в депо, и как написал в заявлении, что в квартире не нуждаюсь, а теперь жена каждый день плачет, что квартиру мы никогда не получим. Машинист спросил, в какой колонне я работаю. Номер колонны я не знал, так как не очень-то интересовался этим, сказал, что езжу с Яковом Евсеичем.
Он попросил оставить заявление на квартиру. Через несколько дней в «брехаловке» ко мне подошел высокий, очень симпатичный мужчина без знаков различия и попросил: