Но это всё после будет.
А про субботник я напишу в газету. Подойдет потом ко мне один уважаемый всеми машинист и скажет:
— Читал твою статейку — всё правильно: и машинисты все пришли на субботник, и дело большое сделали, но зачем ты суешь мне под нос пример Сушкова? Ты знаешь, кем он был?
— Знаю, знаю, кем был Виктор когда-то: ему давали пять лет, и освободился он по амнистии. Не было у него ни квартиры, ни работы. Ночевал в депо под батареями, а питался тем, кто что даст в столовой. Иногда доедал объедки. И увидел это Владимир Яковлевич Павлов, секретарь парткома. И стал Сушков кочегаром, помощником машиниста. А теперь, как сам видишь, нам с тобой приходится за ним тянуться. Ну, а что бы ты сказал, если бы узнал, что тот, кто писал про субботник, сам находился в исправительно-трудовой колонии?
— Ты что, сидел?
— Приходилось!
— Никогда бы не подумал! И за что же?
— За незаконную любовь к государственному и личному имуществу…
— Так, значит, двое вас таких в депо?
— Больше. Я только шестерых машинистов знаю, да некоторые не хотят раскрывать своего прошлого. В том-то и правда нашей жизни, что прошлое настоящему не мешает. Все люди могут!
Чужая кровь
— Спасибо ребятам да и всем, всем нашим — спасибо! Вот мы часто слышим: коллектив, коллектив… Даже надоедает слушать. И только здесь, в больнице, я понял, что это такое… — так говорил мне молодой машинист Володя Панкратов.
Никогда не болел человек, и вдруг закачалась земля под ногами, закружились станционные огни, вздыбились рельсы, в глазах потемнело…
В больницу доставила «скорая помощь»: внутреннее кровоизлияние с большой потерей крови.
Тогда-то и раздался звонок в здравпункте депо. К телефону подошла дежурная медсестра.
— Доноров? А где же их взять? Ночью депо не работает. Локомотивные бригады? Они — кто в поездку, кто из поездки…
И все-таки медсестра пишет на листке из журнала: «Товарищи, срочно нужна кровь больному машинисту Панкратову!»
По-разному встречают в депо объявления, приказы, распоряжения: то шуткой, то насмешкой, то молчаливым согласием, то шумным несогласием.
А тут — о товарище, которого один видел вчера, другой — нынче утром. Геннадий Михайлович Утюмов прочитал и ушел. Дома осторожно, чтобы не разбудить семью, особенно семимесячную внучку, переоделся. Ему не нужно было объяснять ничего: прошел фронты Отечественной. Имеет орден Красного Знамени и другие награды. Несколько раз ранен. Двадцать четыре самолета врезались в землю от зенитных снарядов его взвода. А во взводе — всего два орудия. И хотя одно из них целиком, вместе с прислугой, погибло под Белгородом, в памяти Геннадий Михайлович всегда делит сбитых врагов на два.
В ординаторской больницы они встретились — старший машинист и молодые помощники машинистов: Анатолий Горбунов, Виктор Чирков, Валерий Яковлев, Валерий Кадушин, Анатолий Петрушин…
Белые чулки, халат и маску надел Геннадий Михайлович. За ним — Горбунов. Не первый раз приезжают они сюда и знают цену своей первой группы крови.
— Ребята ушли, — говорил мне Володя, — а через полчаса мне начали переливание. И голова сразу же перестала кружиться, и пот исчез. Нет, все-таки коллектив — это… это сила! Ты подумай — и в больницу звонят, и дома спрашивают, и из колонны приезжают. На Октябрьскую, шестого числа, начальник депо пришел, а вместе с ним — из парткома, месткома. Целый мешок подарков привезли! После этого знаешь какое настроение! Да и в больнице… Когда меня привезли, то хирург Валентина Ивановна Макарова не отходила. Уколы, порошки… Не знаю, спала ли. Должна была вечером уйти домой, а я ее и среди ночи видел. Сейчас я себя хорошо чувствую. Подумать только — влили семьсот пятьдесят граммов чужой крови… Да нет — вашей, моих товарищей крови!