Когда мы вышли в прохладу улицы, нас окружили журналисты. Повсюду щелкают камеры; к моему лицу тянут микрофоны и сотовые телефоны. Я знала, что так будет, но все равно оказалась к этому не готова. Я замерла и возможно бы не сдвинулась с места, если бы Гедеон не обнял меня за плечи и не поволок к темной машине.
Когда я оказалась в автомобиле с черными тонированными окнами, облегченно выдохнула. За рулем отец, рядом с ним – мать. Гедеон на заднем сидении рядом со мной: он смотрит на меня, а я смотрю на него. Брат вдруг сжал мои пальцы в своей горячей ладони и с трудом проговорил:
– С возвращением, сестренка.
Проходят дни. Дни становятся неделей. Недели переходят в месяц.
Это было трудное время, и оно еще не закончилось. Я дома. Я среди любящих меня людей. Я среди тех, кто готов позаботиться обо мне. Моя жизнь должна была бы стать спокойной, насколько это возможно. Но безумие продолжается, и я не вижу ему обозримого конца.
Иногда люди смотрят на меня с подозрением, иногда с сожалением, но чаще на меня смотрят, как на глупое и трусливое существо, которому не хватило храбрости позвать на помощь, хотя такая возможность у меня была, и не однажды.
Люди презирают меня и сочувствуют одновременно: одни считают меня соучастницей Виктора, другие верят, что я его жертва.
Те и другие не могут понять меня, и никогда не смогут, ведь для того чтобы понять, нужно оказаться точно на моем месте, и никак иначе. Но я понимаю их…
Когда люди захотели больше узнать о Викторе, мир журналистики принялся строить свои предположения о том, кем мог быть этот страшный человек и что творится у него в голове, подкрепляя доводы мнениями так называемых экспертов.
Виктор – человек, который совсем немногого добился в своей жизни. Его преступления – это его гордость. Это то, о чем он чаще всего думает, потому что только так он способен забыть о никчемности собственного существования, а роль среди нормальных людей перестает быть жалкой. Он снова и снова жаждет переживать момент абсолютной власти над чьей-то жизнью и смертью. Так говорят эксперты.
Но Виктор не такой…
У Виктора нет никакого ритуала. Он не собирает трофеи. Убийства – его гордость? Нет. Это обыденность.
В гостиную вошел брат, и я выключила телевизор.
– Готова?
– Да.
Сдав ключи, мы покинули приятные лиловые стены большой гостиницы в центре городка «Восточный берег». Этот городок на востоке страны не так мал, как «Хвойная степь», не так огромен, как другие крупные города.
В этом городке я когда-то жила. Здесь я училась. У меня были друзья.
Учитывая то, где мы теперь живем, дорога в края, что я когда-то называла родными, была долгой…
В ста километрах от морского побережья среди хвойных лесов стоит дом. Моя семья больше не живет здесь. Белый особняк стал серым и мрачным. Пустым. Местами обклеенный желтой полицейской лентой и испачканный кровью – дом, в котором я когда-то жила, стал местной достопримечательностью с плохим прошлым.
Мне больно видеть этот дом ограбленным и одиноким. Страшным.
Чем дольше смотрю на него под лучами закатного солнца, тем меньше мне хочется попасть внутрь.
– Ты уверена, что хочешь войти? – обнаружив в выражении моего лица очевидные мысли, осторожно предостерег Гедеон.
Я кивнула, не слишком храбро сделав шаг вперед.
В зловещей тишине поскрипывают петли, и слышно, как за стенами скребутся маленькие зверьки. Под ногами хрустят мусор и стекло.
Насторожено оглядываясь по сторонам, я прошла в гостиную. Смотрю на разбитые окна, а затем поднимаю глаза к потолку: вместо лампы теперь торчат голые провода. А кровавый след вдоль лестницы стал почти черным как грязь.
Скрипнула дверь. Это Гедеон прошел в кухню, и я последовала за ним. Но когда переступила маленький порожек, сердце дрогнуло: здесь буквально ничего нет, одни только голые стены; на полу местами вырван паркет. Нет, это больше не кухня, а только напоминание о ней…