На заднем дворе желтая неухоженная лужайка; бассейна почти не видно.
Этот дом не имеет ничего общего со своим прошлым. Это место, каким я его помню, погибло, а вместо него появилось… это.
Я поднялась в свою старую комнату, и, тоскливо оглядев ее, подошла к окну. Я помню, что здесь было. Я в деталях помню, как все было.
След от крови в раме окна стал почти черным.
Письменный стол по-прежнему здесь; без верхних ящиков стоит недалеко от двери. Я помню, как забаррикадировала им дверь, когда спасалась от Виктора.
В комнату вошел Гедеон.
– Что ты делаешь? – спросил он, когда увидел, как я пытаюсь сдвинуть тяжелую мебель.
– Я хочу вернуть его на место.
Не знаю, понял ли мое желание брат, но, молча кивнув, взялся за тот край и вместе с усилием мы подтащили стол к стене у окна, где ему и полагалось быть.
– Это было непросто, – отдышавшись, говорю я. – А ведь я в одиночку сдвинула его к двери, чтобы… – запнулась я. – Когда я…
– Я понял, – торопливо отозвался Гедеон.
Я кивнула.
Ящиков в столе нет. Далеко просунув руку в эту пустоту, нащупываю ладонью свой тайник, скоро обнаружив то, что, собственно, ищу. Взгляд Гедеона стал любопытным. А я, сжав находку крепко в руках, с виноватой улыбкой прошу его:
– Только не смейся.
– Ладно…
Я раскрыла ладонь с маленькой фотографией, сделанной когда-то в фотокабине: на фотографии изображены я и Константин.
– Это фотография сделана года два назад… Каникулы на жарких островах. Помнишь? – сказала я, а брат с улыбкой на губах коротко кивнул мне, всматриваясь в фотоизображение, где его лучший друг обнял меня за плечи. Мы никогда с Константином не были парой, но в тот день в фотокабинке в шутливой форме ее изобразили.
– Не могу поверить, – качнул он головой, подняв на меня глаза. – Ты любишь его?
Я нахмурилась.
– Я думала, ты знал…
– Почему ты так решила?
– Ну, ты же видел меня в его толстовке…
Брат нахмурился еще сильнее. Я тоже.
– Ты ворвался в мою комнату и увидел меня в его одежде, – прямо объявила я. – Разве причины, почему я присвоила его вещь себе, не очевидны?
– Я думал, дело было в другом.
– Например?
– Не знаю, что угодно, – сказал он, прямо взглянув мне в глаза. – Ты всегда носишь мои вещи в качестве домашней одежды. Я подумал: друг забыл толстовку. Сестра нашла и решила, что моя. Пофиг. Я не стал заморачиваться.
– Совсем?
– Совсем.
Удивительно, я даже не покраснела. Гедеон вернул мне фотографию, и я опустила к ней глаза. Тихонько говорю:
– Мне было бы неловко, если однажды кто-то нашел бы эту фотографию вот так, – подумала немного и добавила: – Городок, знаешь ли, маленький…
Брат больше не ухмыляется. Вполне серьезно спрашивает:
– Он знает?
– Конечно, нет. Но разве что, догадывается…
Я смотрю на фотографию, где парень, от взгляда которого у меня когда-то дрожали коленки, обнимает меня, и не чувствую того, что ощущала раньше, долгими минутами и даже часами всматриваясь в это лицо. Не осталось прежних чувств, только приятные воспоминания о том, как это было…
Розовые очки соскользнули с моего лица и разбились. Любви нет, и больше я не схожу от этих чувств с ума. Впервые за долгое-долгое время я способна смотреть на это лицо спокойно.
– Мы здесь не только ради фотографии. Я прав?
Если бы мы вернулись в этот страшный мрачный дом из своего прошлого ради одной только фотографии – это было бы странно. Подняв взгляд на Гедеона, говорю:
– Нет, не только…
Спустившись вниз по лестнице, мы прошли через гостиную, и, переступив через огромную, во всю стену, раму, в которой раньше было стекло, вышли на задний двор. На лужайке остались стулья и бутылки. Дверь в сарай распахнута настежь; большого красного генератора теперь там нет.
В небе сгустились тучи, а под ногами шуршит желтая трава.
Когда ходишь по подобным местам с плохой историей – и при этом сам являешься частью этой истории – отвратительные воспоминания неизбежны. Вот и сейчас я смотрю на грязный неглубокий бассейн, на дне которого образовались небольшие лужицы, и не могу избавиться от мыслей, что некогда видела в нем…