Прежде чем уйти, она посмотрела на меня – это очень странный взгляд. Невежливый. Когда момент стал совсем неловким, она коротко улыбнулась мне и наконец вышла из гостиной.
Гедеон прав. Делать то, что я делаю сейчас, – очень ненадежное предприятие. Но когда творишь какую-нибудь глупость, едва ли найдутся нужные слова ее оправдать, поэтому главным аргументом моего странного решения стала мнимая храбрость.
Я обошла диван и встала перед большими прямоугольными окнами, взглянув на террасу: на небольшой площадке из темного дерева два удобных плетеных кресла и маленький чайный стол. Морской горизонт на фоне оранжевого солнца бесподобен.
Я помню встречу с Верой пару лет назад. Я помню эту веранду.
Помню, как женщина угостила меня вкусным чаем: мы поговорили о чем-то, а потом я ушла…
Неторопливо хожу по светлой уютной гостиной: диван, два кресла, низкий стол. На другой стороне комнаты широкий камин из серого камня. На стенах черно-белые фотографии, увеличенные во много раз; на фото-картинах изображена одна и та же девушка в танце – балерина.
Задумчиво хожу от одной картины к другой. Вглядываясь в лицо совсем молодой девушки, смутно понимаю, что это Вера.
Вера красива, но неполных лет десять назад она была бесподобна. Даже на черно-белых фотографиях она выглядит яркой и живой, а взгляд очень гордый. Но не сейчас… Девушка на фотографиях стала призраком из прошлого, одним только воспоминанием о том, как было раньше.
Я передвигаюсь от фотографии к фотографии, но действительно надолго останавливаюсь только перед одним снимком, тем, что в тонкой рамке на полке в шкафу. На маленькой цветной фотографии изображена Вера в повседневной одежде, а рядом с ней ее подруги; на заднем фоне балетная сцена.
Мой взгляд неизбежно становится хмурым, когда вижу на шее девушки знакомую подвеску.
Из кармана бридж я вынула худую связку ключей с закрепленной к ней балериной и сравнила украшение с тем, что вижу сейчас на фотографии, – подвески идентичны. Но! На той подвеске, что сейчас в моих руках, на обратной стороне выгравировано имя «Лиза», а девушку на фотографии зовут Вера.
Я заволновалась.
Вытянув из кармана телефон, я торопливо прошла в прихожую, среди корреспонденции отыскав счет на имя Веры Герц. Я сфотографировала конверт, и, к тому времени, когда вернулась в гостиную, в дверях появилась хозяйка дома. С подносом чая в руках она прошла к столу и разложила чашки по обе его стороны. Сладости и сахар остались в центре.
– Интересовалась фотографиями на стенах?
– Да, они очень красивы, – сказала я и села на диван, сохранив безмятежное выражение своего лица. Это непросто.
– Почему он оставил тебя в живых? – спросила женщина так, как если бы говорила о какой-нибудь нелепости.
Сохранять безмятежное выражение лица стало сложнее.
– Я сбежала, – без твердости в голосе проговорила я. – Как и вы…
Возникла короткая тишина. Сказанное мною прозвучало скорее как вопрос, чем констатация факта. Вера вдруг улыбнулась.
– Конечно, – с прежней вежливостью в голосе сказала она. Опустив взгляд, женщина крохотной чайной ложкой насыпает сахар в чай.
Что-то скользкое прячется в глубине ее глаз. Смотрю на нее и не могу отделаться от чувства, будто угодила в паучье гнездо.
В руках завибрировал телефон, и я вздрогнула. Это Гедеон беспокоится. Я отправила ему короткое сообщение «Ок» и, воспользовавшись моментом, выслала Григорию Фирсову только что сделанный фотоснимок корреспонденции Веры Герц: там указан адрес и социальные номера… Вместе с фотографией отправила сообщение:
«У нее всегда было это имя?».
Вера смотрит на меня. Внимательно.
– Простите, нужно было ответить брату, – с виноватой улыбкой говорю ей я, следом отправив Фирсову другое сообщение:
«Это важно узнать сейчас».
Я поднесла красивую кружку к губам, опробовав напиток с лепестками и ягодами шиповника в нем. Несмотря на специфическую добавку, у напитка странный вкус.
Лицо мое только на мгновение стало хмурым…
Остерегаясь смотреть хозяйке дома в глаза, смятение от вдруг возникшей догадки маскирую усталостью.