Намереваюсь ли я что-то скрыть от Виктора, обмануть его в чем-то? Нет. Мои намерения очень даже открыты и честны и по отношению к этому мужчине несколько несправедливы, если думать о нем, как о герое, который некогда спас мне жизнь.
– Пока я важна для тебя – ты всегда будешь где-то рядом, и жизнь никогда не станет прежней… – молниеносно озвучиваю мысли, что по бесконечному кругу бьются в моей голове.
Мои чувства не в порядке. Меня трясет. Но оттого ли, что страшно?
В этот самый миг иллюзия «о нас» окончательно и бесповоротно рассыпалась на тысячи мелких осколков. Взгляд мужчины вдруг стал беспомощным, как если бы я причинила ему страшную боль. И судя по всему, я действительно это сделала, потому что, понизив голос, мужчина мрачно изрек:
– Ты разбила мне сердце.
– А ты разрушил мою жизнь.
Смотрим друг на друга.
Осуждаем друг друга.
Одинаково презираем то, что есть.
Одинаково тоскуем о том, что могло бы быть…
Виктор вдруг склонился ко мне. Ощутив жар его дыхания на своем лице, неторопливо разомкнула губы, чтобы еще хоть раз почувствовать вкус его губ, если даже это будет последний поцелуй в моей жизни. Это не поддается логике. Все, что происходит между нами здесь и сейчас, противоречит здравому смыслу. С упоением отвечаю на самый желанный в своей жизни поцелуй, а в следующую секунду вдруг замираю… В тот самый миг мое дыхание остановилось, а по телу пробежала дрожь. Это со мной происходит не от избытка чувств. Когда в мою плоть вонзили лезвие острого ножа, мне хотелось кричать от боли, но никакой звук так и не сорвался с моих губ. Не могу даже шелохнуться. Виктор держит рукоять оружия, а я ногтями впиваюсь ему в руку так, как если бы это могло мне как-то помочь.
– Никому не придет в голову тебя в чем-то заподозрить, – вдруг шепнул он мне у самого уха, и в тот же самый миг из моих глаз покатились слезы. Мужчина осторожно опустил меня на пол и, прежде чем убрать пальцы с рукояти ножа, проговорил: – Не пытайся вынуть его сама, и все будет хорошо…
Не могу посмотреть в его глаза. Не могу даже шелохнуться.
Комната плывет перед глазами, и туманный серый силуэт мужчины только на мгновение замирает перед распахнутой настежь дверью: этот человек теряет драгоценные мгновения, чтобы еще раз зачем-то на меня взглянуть. А потом стало темно…
В больничной палате, залитой лучами восходящего солнца, удобно и хорошо. Спокойно. Слышу, как за дверью ходит персонал.
Приложив усилие, сажусь на кровати и, коснувшись правого бока, чувствую повязку. Боль есть, но не такая сильная, какой я ее помню. Стало быть, моей жизни больше ничего не угрожает?
Мой взгляд неторопливо, почти лениво перемещается по больничной палате: у меня есть собственный душ, балкон и даже миниатюрная кухня с холодильником и микроволновой печью. Все выглядит неплохо, так, будто нахожусь в очень маленьком номере в хорошей гостинице. Мне захотелось воспользоваться предложенным мне комфортом, но подняться на ноги оказалось непросто. А когда получилось, поверх больничной одежды я осторожно накинула бежевый халат и налила себе кофе. Ненадолго вышла на балкон; с высоты шестого этажа открывается обычный вид на шумный город. Солнце. Дует теплый ветер.
Я поднесла чашку ко рту, когда в дверь тихонько постучались. Обернулась, увидев в дверях Гедеона. Улыбнулась ему.
– Как ты? – легонько обняв меня за плечи, спросил брат.
– В порядке… – с некоторой тенью иронии на лице ответила я. – Давно я здесь?
– Второй день.
– Так долго?
– Мама ушла где-то час назад. Она была с тобой всю ночь.
– А папа?
– Он внизу. Я могу его позвать…
– Не надо, – резко оборвала я. – Давай поговорим наедине…
Я села на стул у круглого столика, а брат опустился на соседний.
Спрашиваю прямо:
– Где Виктор?
Гедеон проговорил уверенно и твердо:
– На этот раз его поймали.
Правда? Собираюсь с мыслями, слегка сощурив взгляд, и все равно спрашиваю: