– Он жив?
– Да…
В тот миг, когда Гедеон произнес это, я почувствовала невероятное облегчение, но не показала своих чувств брату. Выражение моего лица остается спокойным и даже отсутствующим, а в сознании бьется счастье. Умом я понимаю всю абсурдность моего отношения к услышанному, но мои чувства сейчас – это что-то такое, что нельзя объяснить и невозможно контролировать.
Я рада, что Виктор жив, а то, что он за решеткой вне досягаемости меня, – лучше и быть не может…
– Как это случилось с тобой? – спросил он.
– Что именно?
Гедеону мой вопрос показался странным, но он все равно уточнил:
– Как он нашел тебя и где?
Если Гедеон спрашивает об этом, стало быть, о доме, сгоревшем дотла, и случившихся там событиях ему еще ничего неизвестно. А полиции? Если даже так, то это пока что, ведь в том месте осталась арендованная мной машина. К слову, и несколько машин других жертв тоже…
Сомневаюсь, что я смогу объяснить то, как оказалась в том страшном месте. Ведь кто поверит в невероятную историю, где жертва одного преступления едва ли не сразу становится жертвой другого? Какова вероятность, что так действительно может случиться?
Раньше бы я думала так: правда есть правда; в трудной ситуации, особенно когда ты невиновен, говорить правду безопасно. Но жизнь научила меня думать иначе. Неважно, как было на самом деле, важно только то, как это выглядит со стороны. Даже Фирсов однажды сказал мне об этом. И, черт возьми, так и есть. Я почти представила, как рассказываю сначала о Викторе, потом о библиотекаре-каннибале, или кем он там был, а потом снова о Викторе… Рассказ нелеп?
Правдоподобен?
Что было со мной в том доме? Помню, пистолет был со мной… Никаких моих вещей там не осталось, и я даже забрала свой разбитый телефон. Если что-то мы с Виктором и проглядели, то всякие следы наверняка сгорели дотла.
Брат спросил меня, как меня нашел Виктор… Гедеон терпелив, но молчание затянулось. Говорю просто:
– Он перехватил меня на дороге. Машина брошена на обочине рядом с заправочной станцией. Если ее еще не нашли, значит, угнали.
– Выходит, что угнали…
Я нахмурилась.
– О чем ты?
– Сгорел дом, и там, говорят, нашли несколько машин пропавших людей. Среди них была и твоя тоже.
Я задумалась… Не могу сказать, что именно меня насторожило в поведении и в словах Гедеона, но возникло чувство, будто он меня пробует в чем-то уличить. Нет, дело не в полиции и не в ком-то еще. Только мы с братом. Гедеон пробует что-то понять для себя; что-то обо мне… Так подсказывает мне интуиция.
– Ты знаешь, как полиции удалось найти Виктора? – тихонько спросила я, очень желая узнать таинственный секрет.
– Это Фирсов. Тот полицейский, что ведет дело Виктора. Это он как-то узнал…
– Выходит, ты не знаешь… – не скрыв своего разочарования, сказала я и сразу замолкла, когда провернулась ручка и в палату приоткрылась дверь. На пороге появился широкоплечий мужчина с очень серьезным лицом. Я улыбнулась ему и сказала:
– Здравствуй, папа.
После бегства от Виктора в маленьком городке «Хвойная степь» во мне случились некоторые перемены. Отцу они стали очевидны уже тогда, когда о них не подозревала даже я сама. Я убеждена в этом, потому что помню, каким был взгляд отца в первую нашу встречу после долгой и страшной разлуки, но только сейчас понимаю, что он означал.
И вот теперь…
Проходят дни, а за ними тянутся недели. Отец наблюдает за мной со сдержанным любопытством, и, в отличие от мамы и Гедеона, не списывает перемены во мне на «трудные времена» и не оценивает происходящее со мной как что-то временное.
Да, меня помнят милой и нежной дочерью, внимательной и отзывчивой сестрой, но после того, что случилось со мной, во мне мало осталось нежности и робости, мое восприятие жизни перестало быть наивным. Я по-другому смотрю, иначе говорю, даже двигаюсь по-другому. Прежняя я исчезла окончательно и бесповоротно, а взамен появилась та, которой оказалось по силам выжить там, где не выживают. И люди чувствуют это: во мне появилось что-то такое, что заставляет некоторых из них, особенно чутких, сторониться меня, как если бы это были овцы, что чувствуют приближение к их стаду волка. Отец тоже это чувствует, но, в отличие от других, не слишком опасается…