Не снижая скорости, машина сбежала к реке. На льду дорога была ровнее. Машину уже не бросало как прежде. И мысли Федора Гавриловича тоже стали немножко ровнее, логичнее, хотя в нем не убавилось возбужденности и страха. «Но ведь это же правда, правда, — убеждал он себя, обращаясь вместе с тем к воображаемому Орлову. — Понадеялся на Соболя. Виноват, что понадеялся. Признаю, товарищ Орлов, виноват. Но откуда мне было знать, что он такой. Я новый человек. Только-только принял депо. А тут — тепловозы, реконструкция, строительство. Голова кругом. День и ночь приходится на ногах. Непосредственно все силы кладу. Вы сами знаете, товарищ Орлов, все силы…»
Шофер прибавил газу. Машина, взвыв, помчалась еще быстрее. Впереди, в тумане, мерцали, приближаясь, тусклые огни города.
На привокзальной площади не было ни души. Тавровый выбрался из кабины, толкнул дверцу — она оглушительно хлопнула.
Вагон стоял неподалеку от перрона. Тщательно занавешенные окна роняли короткий свет на междупутье. Тавровый постучал. Открыла проводница.
В салоне за большим овальным столом сидел высокий, прекрасно сложенный человек в темно-синем гражданском костюме. Наклонив черноволосую крупную красивую голову, он пил маленькими глотками густой крепкий чай и слушал, что говорил ему Инкин, сидевший в неловкой, напряженной позе на диване с непочатым стаканом тоже очень густого крепкого чая. У Инкина была обложена ватой и забинтована шея — болело горло; начальник отделения вышел из дома лишь по случаю приезда Орлова.
Сделав один шаг от двери, Федор Гаврилович представился — против воли очень громко — и замер, вытянувшись. Хозяин вагона поставил стакан и угрюмо кивнул на кресло против себя.
Орлов привык бодрствовать по ночам. Собственно, еще совсем недавно среди ответственных командиров транспорта вообще считалось нормальным уезжать со службы под утро и появляться в полдень.
Орлов занимал видные посты в министерстве вот уже восемнадцать лет. Пять лет из них пришлись на войну, а в войну командиры транспорта вообще мало спали и мало были дома. Да и после войны не скоро еще полегчало. Орлов втянулся, и, хотя в последние годы большинство его товарищей работало по ночам лишь в исключительных случаях, он не смог переломить себя. Впрочем, он и не очень старался перемениться. Не очень старался не только в силу того, что транспорт есть транспорт, он никогда не «ложится спать», причем наиболее критические ситуации чаще всего возникают именно ночью; и не только в силу того, что ему не сиделось и не лежалось дома, он вечно тревожился — как там, что там? В ночных бдениях была для него своя романтическая прелесть. Ехал ли он на машине по безмолвным, чистым, будто оголенным и раздвинувшимся улицам Москвы, шел ли по ним пешком, открывал ли окно в своем кабинете — он чувствовал, как величаво покоен мир; где-то в подсознании трепетала, согревая, немножко гордая, немножко грустная, отрадная мысль: вот все люди спят, а ты не спишь, ты трудишься для них, ради них, и пусть они спят, пусть видят хорошие сны, а ты должен бодрствовать, должен трудиться — в этом твоя доля, твое призвание, твое счастье.
Огромное помещение будущего цеха подъемочного ремонта тепловозов озаряли вспышки электросварки. Слушая начальника строительного участка, Орлов несколько отвернул от него свое лицо — иначе свет электросварки бил в самые глаза. Они шагали вдоль подмостей по сухому, вязкому и пыльному песку. Песок этот был всюду, где строители сняли старый пол, но еще не успели положить новый.
Несмотря на ночь, работы шли полным ходом. Орлов категорически запретил распылять силы стройучастка — все до последней лопаты было брошено на реконструкцию депо Крутоярск-второй.
В цехе уже заделали проломы, включили отопление. Орлов удовлетворенно слушал начальника участка. Он хорошо знал, в каком состоянии был цех до его приезда, и видел, что сделано много.
Осмотр близился к концу. Неподалеку от двери Орлов остановился, чтобы еще раз окинуть помещение взглядом.