— Пусть еще повисит. Чего торопишься?
— Уж не заслабило ли, Максим Харитонович?
— Верно, Максим, тяни ее. Начальство критиковать — против ветра плевать.
Чертыхаясь про себя и ни на кого не глядя, Максим Харитонович свернул карикатуру трубкой и поспешил в комнату редколлегии. Благо что находилась она поблизости, рядом с инструментальной.
В узкой, словно сплюснутой комнатке, отделенной от инструменталки фанерной перегородкой, бухгалтер Любовь Андреевна Оленева уже печатала на машинке заметки в завтрашний номер газеты. Она повернула навстречу Добрынину смуглое от загара, слегка обветренное лицо, улыбнулась и снова принялась печатать.
Все неприятности дня словно смыло с Добрынина. Та звонкая радость, с которой он проснулся сегодня, которая пела в нем все утро и даже днем, в самые огорчительные минуты затаенно и сладко ныла, сейчас опять заговорила во весь голос.
Он взял лежавшие около машинки оригиналы заметок и спросил:
— Можно подшивать?
Любови Андреевне достаточно было молча кивнуть, но она чувствовала, что он хочет слышать ее голос, что ему важен не ответ, а ее голос.
— Да, можно, я их уже обработала, — сказала она.
Они обменялись еще несколькими фразами, лишними по смыслу, но нужными им все для того же, чтобы слышать друг друга.
Сбившись в печатании, она посмотрела на него умоляюще, и они на время замолчали.
Добрынин достал из шкафа пухлую папку, в которую подшивались рабкоровские заметки. На каких только листках, на какой только бумаге не писались эти испачканные мазутом и копотью, захватанные рабочими руками заметки — серый бланк наряда, выгоревшая обложка старого журнала и даже просто клочок газеты.
Накалывая их на скоросшиватель, Добрынин поглядывал на Любовь Андреевну. Печатала она медленно, не очень умело. Время от времени перечитывала напечатанное. Губы ее чуть заметно шевелились, и в эти моменты углубленности и старания она делалась особенно милой.
Загар и легкая обветренность, видимо, никогда не сходили с ее лица. Обветренность скрадывала морщинки. Пожалуй, только лоб, пересеченный несколькими глубокими бороздками, выдавал ее уже немалые годы. Но Добрынину больше всего нравился именно этот опаленный тяжелыми вдовьими годами лоб — отчетливый, выпуклый, в черном обрамлении гладко зачесанных волос.
В комнату вошел инженер Геннадий Сергеевич Булатник, или попросту Гена, молодой человек атлетического сложения. Он неловко поздоровался с Оленевой и стал готовить свои кисточки и краски. Гена принес новости. По просьбе Добрынина он связался с участковым диспетчером и узнал, какие поезда провели сегодня машинисты Крутоярска-второго. Однако новости свои Гена не спешил выкладывать; такая уж у него была манера: сначала пережить и обдумать все в одиночку, а потом уж рассказать другим.
— Так сколько взял Кряжев? — не вытерпев, спросил Максим Харитонович.
— Здорово взял, две шестьсот тридцать, — ответил Булатник тихо и восхищенно.
Добрынин даже подскочил:
— Ах ты маш-кураш! — Была у него такая поговорка — от отца перенял, — Это что же, на шестьсот тридцать тонн выше нормы! На шестьсот тридцать! По нашим-то горкам! Ай да Кряжев, ай да Кузьма Кузьмич!
— Трое взяли по две четыреста.
— Кто?
Инженер назвал фамилии.
Загибая пальцы, Добрынин подсчитывал:
— Трое по четыреста — тысяча двести, плюс кряжевские шестьсот тридцать — всего тысяча восемьсот тридцать. Почти целый полновесный состав. Это только в четырех поездах. Ну, а как все машинисты возьмутся — глядишь, за недельку-другую расчистим узел. Ах ты маш-кураш!..
Заражаясь радостью Максима Харитоновича, Булатник улыбался обычной своей широкой и застенчивой улыбкой. Но на душе у него было неспокойно. Он заходил в помещение нарядчика локомотивных бригад — дежурку, или по-старинному, по-шутейному «брехаловку». Машинисты уже знали о рейсе Кряжева. Дежурка клокотала. Булатнику запомнился старший машинист Городилов. Перекрывая голоса других, Иван Гроза бросал хлесткие, уверенные слова:
— На «ура» хотим взять, нахрапом — авось вывезет. Сегодня — авось, завтра — авось, а там — машина вкось. От таких новаторов нашей социалистической собственности один вред.
Городилова поддерживал младший брат его, Захар, тоже машинист.
— Человек-то, он предел имеет, — говорил младший Городилов, вытягивая и без того длинную шею. — Ну-кась встань заместо помощника, помахай лопатой при эдакой-то форсировке. Без рук останешься.