— Марал, Самойло Агафонович. Вот тут и опростался.
— Чего ты орешь! — погрозил Кутенин.
Утренник был холодный. Низовой ветер сметал с деревьев снег. Перед охотниками открывалась котловистая долина, замкнутая со всех сторон хребтами, порезанными ущельями.
Самоху окликнул белобровый парень:
— Дядя Кутенин, смотри.
Охотники сбились в кучу, подняли кверху шапки. На равнине, собирая торчавшие из снега былины, паслась пара маралов. Издали звери были похожи на сероватые комья.
— В ха-арошем месте наткнулись, — шептал парень.
Самоха повернулся к товарищам, негромко сказал:
— Гаврило, бери пяток человек и лети обходом. Будем гнать вон в ту логовину… Снег там должен быть глубокий.
Парень пошел опушкой леса, стараясь не показываться зверям. За ним скользнули на лыжах четверо.
Самоха с тремя лучшими лыжниками двинулись в противоположную сторону. Это были загонщики. Оставшиеся на месте охотники мерзли после пота больше, чем обыкновенно.
— Как это ясашные дюжат такую беду, — говорил молодой мужик с жидкой рыжей бороденкой.
— Свышны они, — отвечал молодой сероглазый сосед. — У них ребятишки лучше нас переносят холод. Другой раз голые бегают в юрте, а там хоть волков морозь.
— Их-то бы и надо сюда. Какое дело нашему брату гоняться за зверем.
— Заупрямились, черти, что с ними поделаешь.
Охотники топтались на месте, превозмогая дрожь. Огня раскладывать пока не решались. Тайга издевательски молчала, закованная стужей, одетая толстым слоем мягкого снега. Каждому из мерзнущих людей вспоминались случаи гибели охотников, не соразмеривших своих сил для борьбы с дикой природой. И каким счастьем казались теплые избы с курами, телятами и тараканами.
Проходили длинные часы, терпение истощалось. Рыжебородый мужик зажег спичку. Огонь затрепыхался крылышком желтой бабочки.
— Ветер от зверей, давайте корья, — сказал он.
Под сосной красным комочком зашевелился костерик. Люди толпились около него, протягивая озябшие негнущиеся пальцы, хрумкали ржаные сухари, размачивая их во рту снегом. Дым низко полз по направлению к стану. Незамечающие охотников маралы медленно подвигались к сопке, куда ушел Самоха с загонщиками.
Первым тревогу зверей заметил Гаврило. Обойдя котловину и достигнув указанного Самохой места, он скатился с горы на безлесую равнину. Звери увидели охотников и подняли головы. Рогатый марал подтолкнул самку. По мелкоснежию звери быстро достигли сопки, занятой загонщиками, но, попав в затверделый надув, провалились почти до спин и, спугнутые криком Самохи, пустились к протоке, пересеченной оставшимися на месте звероловами. Начался гон. Озябшие люди с приготовленными арканами и железными путами редкой цепью пошли на потерявших тропы зверей.
А в это время Василий Кушненко, забравшись на дерево, усталыми, слипающимися от мороза глазами рассматривал приютившийся под скалой стан Алжибая.
Незамерзающая Кутурчинка по-прежнему несла в Сыгырду светлые волны. По обоим берегам речки, разгребая копытами снег, кормился исхудалый скот. Около дверей юрты старшины дымил костер, топтались люди. Они к чему-то готовились. Среди низкорослых фигур Василий узнал Веру. Она что-то варила, сгибаясь к тагану.
У Кушненки кружилась голова и необычно колотилось сердце. Через тяжкие домыслы он понял, что главная причина его душевных неполадок заключается в этой порабощенной девице. Дома у Василия осталось пустое место. И эта отчаянная горечь поднимала его силы, разжигала страсть к жизни, к завоеванию спокойного места в ней.
С дерева Василий слез в сумерках, когда в юртах смолкли голоса.
«Все вы тут… погодите», — сказал он себе и стал на лыжи. Для Кушненки было понятно, что камасинцы, приближенные к старшине, и остатки белой банды куда-то собирались: «может быть на охоту, а может быть», — Василий не додумывал до конца. Налегая на легкие самохины лыжи, он обогнул две сопки с отвесными скалами и покатью пошел к устью Гурьяновой протоки. По готовому следу, пристывшему и отвердевшему за сутки, лыжи катились чуть шурша. Василий не оглядывался, позабыв о голоде, сосущем желудок, он прибавлял разбег и чувствовал, что ему, отбывшему службу в царской армии, впервые предстоит воевать осмысленно за дело правое, за нужного и по-своему дорогого ему человека.
Ночью Кушненко покормился и отогрелся в таежной избушке, где раньше жил Глазков, а на восходе солнца, вблизи Гурьянова стана встретился с охотниками. В санях, запряженных попарно, они везли связанных маралов. Подойдя к зверям, Василий сразу понял невеселое настроение Самохи.