— Ну, последний год я езжу сюда за хлебом! — погрозил Пастиков кулаком и свирепо схватился за дверную скобку. Но, оглушенный криками колхозников, остановился на пороге длинного помещения.
— Проходи, проходи, друг!
— Давай, давай!… Год почти не видались!
Его протолкали к столу президиума, за которым сутулились Соколов и Федотов.
— Богатый стал ли чо ли? — не унимались веселые голоса.
И по этим смеющимся лицам, по сверкающим глазам он чувствовал, что здесь он по-прежнему свой. И вдруг ему захотелось поделиться всем, что мучило, волновало, вызывало сомнения. К тому же вспомнилось, что артель заняла первое место в крае по всем кампаниям. Он почтительно снял шапку и оглянул собравшихся. В голосе уже не было гнева.
— Товарищи рыбинцы! При вашей помощи мы прошибли дорогу в тайгу… А помните прошлогодние смешки некоторых, даже руководителей района? Так неужели мы не сумеем наладить путь через Черную падь?
Хотел сказать многое, а слова не шли. Да и было все понятно. Бородатые и молодые лица, ширясь и светлея, плыли навстречу в махорочном чаду. И не было неожиданностью, когда из всех углов, посыпалось ободряющее:
— Што же, дергай, Петруха!
— Правильно! И дорогу проложим и хлеба дадим…
— Знаем!.. Не трепач!..
— Да оно вить сами заробим и тебя не потопим… Довольно на рваных гужах ездить!
Пастиков стоял, поворачивая раскрасневшееся лицо на выкрики, и покачивался, будто его мотало оголтелым ветром.
— Ну и что же, товарищи… Допустим, если не нынче, то осенью обязательно закончим эту дорогу. А если начнется разработка приисков, то пусть-ка попробуют заброску грузов по такой пропасти.
Пастиков здесь делал ударение, как будто вопрос о добыче золота был уже решен.
А когда окончилось собрание и они с Федотовым пыхтели горячим чаем, Пастиков заливисто смеялся над сомнениями секретаря райкома. А тот прищуривал черные глаза и предостерегал:
— Ведь, честное слово, это похоже на какую-то авантюру… Сегодня питомник и фабрика, а завтра — эта дорога и прииски… Да, может быть, ты там живых крокодилов начнешь делать?.. Смотри, не сорвись, а то лететь далеко будем.
— А чем тебе тошно, что мы расшевелили тайгу? — полушутя спросил Пастиков. — Нет, брат, не меня, так тебя партия заставила бы это сделать на будущий же год.
— Я понимаю… Но ты забываешь, что в крае могут не поддержать твоего плана — вот и сел тогда на голяшки… А я думаю обождать решения и тогда уже начинать.
— Поддержат, Федотов!.. Ну-ка, скажи, какое предприятие в нашем крае может похвастаться таким хозрасчетом? Мы провалились в чем-нибудь?
— Обожди, как еще пойдет фабрика и что дадут питомники… Это ты рыбой пока затыкаешь все прорехи. — Федотов чувствовал, что лукавит с собой, и это еще больше смешило Пастикова.
— На будущий год я тебя рогами и консервами закидаю.
— Не хвались!.
— Вот и не хвались… Два года жизни твоему району, так и знай. Подумай-ка, если мы поганим оттуда золото, мясо, лес и все прочее, то куда ты попал со своим зерновым хозяйством?..
Дома Пастиков застал небывалое веселье. Встретившая его Иовна взмахнула руками и плеснула из рюмки в потолок желтую настойку. А Самоха с Анной, приплясывая, напевали:
— Да вы спятили! — рассмеялся Пастиков.
Но Самоха пошел ему навстречу, выколачивая легкую чечетку.
— И-эх, Петруха! Это за твою свадьбу и за наше дело… Да нешто мы не молодцы, а белые не сволочи?! Ты погоди, вот золотишка ковырнем, тогда в Москве покуролесим… Поедем прямо в Москву и скажем: «Вот мы какие, чалдоны желторотые!»
Анна звенела мелким смехом, необычным для нее.
— А ну-ка, сынок, за внучка! — тормошила Иовна. — За твое дите… Штобы коммунист покрепче вырос.
Они проговорили до рассвета.
— Тимофей-то в артель вступает, — сказала Анна мужу, проводив Самоху.
— Ну и что же?
— Ну… к слову… За ум хватился, мол.
За окном отгуливали последние ледяные вьюги. И, может быть, оттого злее и настойчивее завывали они в щели деревенских изб и по заречным лесам.
Грузовики несколько раз обгоняли растянувшиеся Черной падью подводы. Ямщики махали шапками. Шоферы острили:
— Эй, до свидания! К покрову дотянетесь?
— Не подковыривай! Хорошо за рулем-то!
— Да! Ты бы здесь вот пуповину потянул!
Мужицкая снастина трещала под крепкую ругань. Скороспелый тракт, разбитый прошлой осенью, спешно поправлялся, но земля была еще мерзлая и капитальных работ производить было нельзя.