— С приплодом у нас нынче плохо, — говорил Севрунов. — То выкидыши, то эта болезнь во время течки…
Но Пастиков, казалось, забыл о существовании питомника. Так он был устроен, чтобы быстро охладеть к совершившемуся и с жаром набрасываться на все новое, неизвестное, трудно преодолимое. Севрунова же это обижало.
— В этот год получим не больше десяти телят, — продолжал он, стараясь перекричать топот лошадиных ног.
— А как лисицы? — откликнулась спереди Стефания.
— Три новорожденных есть, еще жду двух… И тот лисенок живет…
Стефания, оглянувшись, улыбнулась сверкающими в полумраке утра глазами.
Повернув влево от озера и поскотины, Самоха повел отряд напрямки к темнеющим сопкам. Под ногами лошадей шуршала высохшая трава, а под ней жвыкала мутно-серая жижа…
Тайга встретила их рокотом стремящихся в низины вод. Самоха, сняв свою неизменную ушанку, с упоением вслушивался в эти непрерывные шумы, длинные и разноголосые. Он даже не отвечал на вопросы Стефании. Лицо его светлело навстречу восходящему солнцу: это сияла радость охотника и изыскателя. При въезде в кедровую рощу он внезапно остановил лошадь и поднял кверху руку.
— Чего ты? — спросил Пастиков.
Но в это время все услышали косачиный ток. Как безумствующие шаманы, опаленные весенней страстью, птицы, казалось, подражали ревущим водам и невнятным чарующим звукам лесов.
Пастиков скатился на землю.
— Они где-то близко, — прошептал он.
Около лошадей остался один Джебалдок. Прячась за меняющими хвою голубыми пихтачами, пятеро ползли цепкой на задорные крики птиц. Самоха придерживал Стефанию как раз перед тем, когда косачи замолкали, и стремительно увлекал, когда они снова забывали осторожность.
Охотники залегли за толстой корягой, откуда виден был весь ток.
По широкому кругу, клокча и распустив крылья, самцы носились за самками. Они держали головы почти по земле, роняя слюну и избивая друг друга. А люди смотрели на эту неуемную ярость, не решаясь нарушать таежного праздника.
Не выдержал только Чекулак. Выстрел грохнул неожиданно для охотников. Пара косачей подлетела винтообразно кверху и тут же упала на землю. Но разошедшиеся птицы не заметили этих первых жертв. Перескакивая через трупы сородичей, самцы продолжали любовный танец. И только после дружного залпа, когда на току растянулось уже около десятка птиц, стая черным клубком метнулась к лиловеющим вершинам кедрачей.
Нужно было перевалить два хребта, чтобы уткнуться в устье Анжи и Сыгырды. В холмистой долине разведчики расседлали коней. Стефания готовила на обед косачей, а Самоха и Пастиков пригоняли длинные шесты к продырявленным ковшам. Вверх по Анже виднелись обветшалые постройки заброшенного прииска и бугры отвалов, теперь заплетенные сухим бурьяном.
— Это и есть Караган? — спросила Стефания.
— Он самый, Никандровна.
Кушненко поднял черпак кверху и прищурил глаза.
— История с ним была важнецкая, — сказал он. — Двадцать пудов, говорят, Черняев взял золота в один месяц. А нашел это место его половинщик Софронка. И как нашел-то!.. Уткнулся воду пить вот в этой речонке и увидел самородок. Сначала думали, что так, случайно, а когда Черняев турнул за границу золото, то и все узнали про Караган.
— Когда он уехал-то? — поинтересовался Севрунов.
— В революцию куда-то подался.
— Значит, прииск еще не выработан?
— Да чуть-чуть тронутый… В речке-то старатели вот такими штуками добывали на целый год пьянства.
День хмурился, но с юга колыхала теплая волна ветра. Сбросив полушубок, Кушненко спустился к бурлящей воде и, натужась изо всех сил, начал заскребать ковшом со дна мелкий речник. Мутные волны теснили его вниз. Еще не сварился обед, как сероватые кучки гальки, перемешанной с песком, выросли по отлогому берегу. Шлепая намокшими ичигами, Кутенин взял у Стефании белый платок и с особой торжественностью насыпал на него породу.
— А ты обожди, — остановил он Пастикова. — Не смозгуешь и напакостишь делу.
Директор тоже сыпал речник на какую-то тряпицу и лукаво улыбался Севрунову.
Самоха промывал породу с большой осторожностью и мастерством. С его платка равномерно катилась по волнам серая муть. Остальные смотрели с затаенным дыханием.
Промыв последнюю кучку, он вышел к костру с загадочно сияющими глазами. Его окружили. Припав на колени, Стефания заглянула на платок и всплеснула руками.
— Кутенин!
— А што, неправ я был?
Пастиков мял в пальцах желтоватую россыпь и смеялся беззвучно.