Севрунов оглянулся на стук торопливых шагов. Посвежевшая, улыбающаяся Стефания издали крикнула:
— Александр Андреевич, идите обязательно купаться! — Она отжимала слипшиеся пряди волос, роняя по ступенькам невысокой лестницы водяные брызги. — Посмотрите, какая прелесть!.. Сразу бодрее становишься!
— Но, пожалуй, вредно еще. Вода холодная.
Севрунов сдвинул брови. Но она подперла ладонью подбородок и полными опьяняющей ласки глазами заглянула в лицо.
— Ничего, очень теплая… Вы чего надулись? Ну, рассказывайте…
Рука мягко упала на грудь.
— Не ожидала, что вы умеете скучать, — продолжала Стефания. — Посмотрите, как бушует природа… А наше строительство! К осени будет полсотни маралов?
— Думаю, больше, — улыбнулся зверовод.
По узкой лестнице они сошли к шумно движущимся на обед людям.
— Ну, вот видите, а что с вами?
Севрунов расчесал пальцами бороду.
— Обидно, что две зверушки пропали и не могу понять отчего.
— Обидно, — согласилась Стефания. — Но умирать из-за них не стоит. У нас в активе много хорошего. Посмотрите, как камасинская артель взялась за работу, они привели уже трех маралов.
— Это хорошо, — повеселел зверовод.
Они шли среди широко раскинувшихся построек, от которых пахло медом и согретой сосной. Короткое платье плотно облегало фигуру Стефании, и она казалась помолодевшей, похожей еще на девицу.
В новой столовой гремели посудой, раздавались голоса рабочих. С озера этому шуму отвечал мотор катера. Они направились к маральнику и здесь встретили Чекулака. Молодой камасинец тащил на руке травяной аркан.
— Ты куда? — удивился Севрунов.
— Рога ломай, — замахал он руками. — Старый марал поспел большой рога, молодой — маленький.
Чекулак легко прыгнул на верхнее бревно изгороди и очутился по другую ее сторону.
— Идемте к своим маралам, — заторопился Севрунов.
— А что?
— Кажется, действительно время снимать панты.
Каждый раз Стефания упрекала себя, подкладывая в папку заявления о вступлении в партию. Занятым строителям некогда было переключиться на массовую работу, поэтому и совхозная парторганизация сколачивалась самотеком. Два-три раза Пастиков и Стефания просили Федотова о высылке массовика, но в районе каждый человек расценивался дорого и его не давали.
Пьянка и связанные с ней прогулы встревожили организаторов. За два дня до партсобрания был вывешен плакат, написанный размашистым почерком Стефании. Совхозники подходили группами и горячо обсуждали это новое явление на строительстве. За час до начала около конторы шумно толпилась молодежь. Над головами собравшихся клубился махорочный дым. За углом парень в длинной красной рубахе босыми ногами отплясывал подгорную. Гармошка хрипела, как несмазанная ось.
Джебалдок и Чекулак несмело вошли в квартиру Стефании.
— Наша хочет в партию! Ты скажи, возьмут или нет?
— А почему не возьмут? — Стефания ободрила парней взглядом. — Только араку пить нельзя.
— Маленько гулял. — Чекулак стыдливо опустил сверкающие глаза. — Худо работал, когда гулял…
— Ну вот и хорошо, что вы сами понимаете это!
Пастиков установил под окнами конторы стол для президиума. Над зашумевшим полем заливисто пронесся звон колокольчика. Живой круг сжался теснее. Короткий доклад Стефании о роли партии прослушали без единого шороха, без обычных подкашливаний. Даже не вспыхивали цигарки. Только по озеру говорливо перекатывались волны.
Дольше доклада затянулись вопросы.
— Можно ли партийным молиться?
— Как будут принимать камасинцев?
А один из таежных отшельников, иконописный старообрядец с раздвоенной рыжей бородой, широким жестом остановил докладчицу:
— Мне слова, товарищи граждане! Стало быть, дело это партийное мы понимаем так: да будет едино стадо и един пастырь над братией беднотой, как сказано в писании… али как по-вашему?
Взрыв смеха заглушил оратора.
— Не маячь, помело!
Стефания встряхивала волосами, разъясняла, убеждала, обливалась потом. И когда приступили к разбору заявлений, она притянула из толпы Чекулака и Джебалдока.
— Товарищи, вот первые кандидаты!.. Они, правда, немного провинились, но чистосердечно раскаялись в этом.
Стоявшие позади президиума улусные подвинулись ближе, и будто по команде, под громкие шлепки понеслись голоса:
— Оехо! Принимай наших!