— Ох какой! — воскликнул один из рабочих.
— Пойдем, покажи нам свои рыбные промыслы, — потянул Федотов Пастикова.
На берегу кучами лежала только что добытая рыба. Невод растягивали для сушки.
— Вот наш главный проводник и старший рыбалки, — указала Стефания на Самоху. Кутенин неловко заулыбался и подолом рубахи вытер пот с испачканного лица.
— Да я его знаю, — кивнул Федотов, — парень — клад.
Самоха что-то хотел сказать, но слова застряли в горле.
Городские рабочие потерялись в гуще рыбаков. К Пастикову робко подошла Анна и, украдкой разглядывая гостей, зашептала:
— Петя, обед готов!
Федотов взглянул на прибранные столы, уставленные цветами и консервными банками, и развел руками.
— Значит, на вольном воздухе, — улыбнулся он.
Кашеварки торопливо расставляли одинаковую алюминиевую посуду.
Рабочие умывались в озере и утирались на ходу. Василий подошел к Стефании и шевельнул бровью.
— Завтра Веруха приедет, — похвастался он.
— А она поправилась?
— Одыбала… Ничего не подеялось.
От улуса гуськом тянулись приодетые по-праздничному камасинцы.
И когда люди заняли места, Федотов поднялся. Позлащенная струйка солнечных лучей скользнула по его выбритой голове, а крутой лоб разрезала глубокая борозда. И начал он так же просто, как смотрели на таежных людей глубокие темные глаза.
— Товарищи! Партия и рабочий класс не ошиблись, разрешив здесь строительство. — Секретарь райкома провел рукой полукруг и продолжал:
— Больше того, благодаря умелому руководству и энергии здесь достигнуты превосходные результаты, открывшие один из ценнейших экономических источников края. Нечего скрывать, что год тому назад я сам считал проблему Шайтан-поля фантастической… — Федотов отмахнул жужжащего перед лицом овода и подался грудью вперед. — Но, товарищи, здесь только заложено счастливое начало. Здешние руководители правильно разрешают задачу использования богатейших недр и угодий сибирской тайги, механизируя производство и транспорт. И я с товарищами-металлистами могу порадовать вас тем, что строительство настоящего тракта уже разрешено.
Секретарь райкома так и остался с открытым ртом, — последние слова его утонули в криках.
Секретарь жадно глотал воздух и держал на весу вытянутую руку. Но голоса смолкли только тогда, когда на скамейке выросла сутулая фигура одного из приезжих гостей.
— По постановлению правительства товарищи Пастиков, Кутенин, Чекулак, Джебалдок, Липинская и Севрунов представлены к награде орденом Ленина, — громко сказал он.
Из-под ног Пастикова и его соратников упала земля.
Тайга длинным эхом откликнулась людям, и звуки эти вспугнули чуткое маралье стадо.
БОРЕЛЬ
Роман
1
С низины, от рек Пичунги и Удерки видно, как темными зигзагами протянулись лесистые горы. В пролеты гребней голубыми зубцами нависают клочья облаков. Верхушки гор стрелами выкинулись ввысь, к голубому безбрежному небу.
И небо и горы слились в одно, замыкая небольшую, набитую снегом долину.
По отложинам, по стремительным кручам густой щетиной засели кедрачи, сосняки, пихтачи и мелколесье. А внизу, на равнине, поросшей березняком и малинником, в беспорядочной скученности раскинулся заброшенный прииск Боровое.
На отвалах и среди рухляди когда-то богатейших построек торчат столетние извилистые, с густыми шапками хвои сосны. Сосны уцелели, видимо, потому, что не попали в полосу разрезов и не пригодились на дрова.
Посредине прииска разорванной цепью тянутся покосившиеся столбы, а с них, точно рваное лохмотье, треплются на ветру остатки почерневших тесниц, — это были тесовые желоба, по которым много лет текла из Удерки вода для промывки золотоносных песков.
Теперь и коновязи около огромных конюшен смотрят покривившимися скамейками: перекладины со столбов наполовину обрублены и истесаны на щепы для подтопок; местами они свалились на землю и сгнили.
Крыши низких казарм и когда-то красивых, с верандами и изразцами, домов провалились, как впадины хребтов.
В изогнутых береговых локтях золотоносной Удерки одинокими чучелами, полузанесенные снегом, стоят почерневшие от дождей две драги. Беспризорные, не ремонтированные с семнадцатого года, стоят сиротами механические чудовища тайги, и будто нет до них никому дела.