Полиция передавала меня из одного портового города в другой, как эстафету. Длилось это до тех пор, пока, наконец, «Ван» не покинул воды Северной Америки.
Я с облегчением вздохнул. Как это замечательно, если не следят за каждым твоим шагом и ты можешь сам собою распоряжаться!
Однако меня начала тревожить мысль: что я буду делать, если капитан судна вздумает высадить по дороге в каком-нибудь порту. Ведь я представляю для него балласт, да еще с клеймом недавнего арестанта, совершившего какое-то преступление...
Эта тревожная мысль, чем я больше думал, крепла во мне, неотвязчиво преследовала, особенно по ночам, когда сон не шел. Неужели придется опять искать кусок хлеба? Опять побираться, бродяжничать, задаваться вопросом, что принесет мне завтрашний день?
Чем мог, я помогал команде, стремился принести ей хоть какую-нибудь пользу, с готовностью выполнял любое поручение: помогал мыть и драить палубу, леера, спускался в камбуз и предлагал коку свои услуги — чистить картошку и т. д. За это ко мне относились дружелюбно, участливо, давали есть, а главное, ни боцман, ни старший помощник, ни капитан ничем не намекали, что собираются меня высадить на берег. Я старался, как мог, из кожи лез, чтобы заслужить их расположение...
Я становлюсь юнгой
Почти полтора месяца длилось плаванье на бельгийском судне. Мне этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы я влюбился в море. Крепко. Навсегда. Если бы меня спросили тогда, почему влюбился, то, вероятно, не смог бы точно объяснить. Знаю лишь одно: оно успокаивало, убаюкивало, приносило какое-то умиротворение моей молодой, но уже порядком издерганной душе.
Мне совершенно не надоедало созерцать бесконечную, синюю, как форменка военного моряка, чистую гладь воды, иногда слегка вспененную. Я любовался морскими побережьями с длинной и широкой кромкой золотисто-лимонного песка, серой галькой, отшлифованной до матового блеска волнами...
Когда я плыл в Канаду, океан часто мрачный, неприветливый, как осенний день, угнетал, вселял своим видом тревогу. Вероятно, потому, что я чувствовал с какой-то особой остротой свое одиночество, свою беспомощность, неясность будущего, не знал, как сложится моя дальнейшая судьба. Но теперь, став юнгой, будучи занятый делом, став, как я полагал, нужным на судне человеком, вдруг ощутил всю прелесть мореплавания, радость новой работы, какую-то особую свободу, которую приносит море...
Словно сказочная дорога, полная чудес, лежало передо мной море. Оно было то синее, то голубое, то бирюзовое от солнечных лучей. Часто стоял такой штиль, что, казалось, оно застыло, как желе. Изредка из воды, нарушая ее пустынный вид, внезапно выскакивали маленькие летучие рыбки. Наше судно идет вперед, рассекая форштевнем светло-синюю воду, а летучие рыбки, будто резвящийся выводок молодых воробышков, стаями поднимаются вверх, несутся над поверхностью моря, а затем разом, как по команде, бросаются в воду, поднимая тучи алмазных брызг...
Когда я забирался на ночь в кубрик, ложился на узкую койку и засыпал, мне снилось море. Я видел загадочные архипелаги таинственных островов, встречавшихся нам по дороге. Манили к себе светлые песчаные дюны, заросшие низенькими карликовыми деревьями, странными желтыми и фиолетовыми цветами на тонких высоких ножках. Я видел сверкающие серебром лагуны, густые заросли, в которых гнездятся птицы. Явственно слышал, как хлопали длинными клювами розовые фламинго...
В школьные годы мне довелось прочитать одну книжку, которая надолго запомнилась. В ней рассказывалось о кораблекрушениях на морях, о жестоких штормовых бурях, водяных смерчах. Недобрая слава, например, ходила среди моряков о мысе Гвардафуй, что в Восточной Африке при входе в Баб-эль-Мандебский пролив. В летописях кораблекрушений он особенно часто упоминался.
И мне однажды приснилось, что наш «Ван» попал в сильнейший шторм, как раз возле того мыса Гвардафуй. Получил пробоину и погружается в морскую пучину. На судне отчаянно забили склянки, послышались тревожные гудки, мол, спасите наши души... Теперь конец, пронеслось в голове, и тут же проснулся. Сердце колотилось, как пойманный в сети перепел. Я был весь в поту. Склянки же в самом деле били: бам-бам-бам. Они созывали команду на уборку корабля...
Постепенно я освоился с вольной, как мне казалось, моряцкой жизнью, с ее размеренным ритмом. Правда, команде выпадали нелегкие вахты. С матросов часто градом катился пот. Они трудились, как каторжники. Порой валились от усталости с ног, напоминая загнанных, в мыле, лошадей. И несмотря на все это, работа на судне мне все же очень нравилась.