Вы спрашиваете, где я держу деньги. Об этом нечего журиться, ибо их нет... Спрашиваете, обеспечен ли я чем-нибудь в случае несчастья в море. Отвечаю вам, что нет. Потому что за это обеспечение надо платить из своего жалованья. Дело обстоит так. Если пароход утонет и кто-нибудь останется живой, то получит жалованье за два месяца и одежду. А если случится какое-нибудь несчастье на работе, то по здешнему уставу каждый человеческий орган имеет свою цену: рука — свою, нога — свою, палец — свою. Если же убьет насмерть — то пропало все.
Почему не получаю ничего от Васи? Я ему посылал все время письма, а от него — ничего. Хотел бы я знать, как долго он еще будет служить в румынской армии. Когда этой службе будет конец? Не пишите писем, пока не сообщу новый адрес. Как моя жена и дочка Ганя? Надо, чтобы она уже пошла в школу. Сделайте все возможное, чтобы учить ее.
Лондон, Англия».
Контракт окончился. Я опять остался без дела, как рак на мели. Вернулся обратно в Бельгию. Явился в свою портовую организацию. Был апрель. Деревья быстро одевались в молодую листву. В садах несмело пробовали свои голоса первые соловьи. В порту уже продавали букетики фиалок, ландышей, тюльпанов. Я заметил, что здесь рано распускаются цветы. В Клишковцах — позже.
Развернулась подготовка к первомайской демонстрации. Мне поручили вести работу в порту среди моряков и рабочих. Я должен был организовать их, добиться, чтобы побольше людей вышло на улицы города, как следует отметило праздник труда и пролетарской солидарности.
„Вы арестованы!“
Когда строились колонны, ко мне в суматохе подошли два каких-то человека с колючими глазами, отозвали в сторону. Еще не разобравшись в чем дело, я сделал несколько шагов и остановился. Они предложили предъявить документы. Поняв, кто эти люди, я для вида пошарил в карманах пиджака.
— При мне нет. Видимо, дома, переодеваясь, забыл...
Услышав такой ответ, один из них, с толстыми губами, презрительно посмотрел на меня, молча отвернул борт пиджака и показал значок в виде ромбика. Мне предложили следовать в полицию. Я не сопротивлялся. Тем более, что успел заметить, как оттопыриваются у них задние карманы брюк...
Группа моряков, увидев, что меня арестовали и уводят, заволновалась.
— Эй, чего пристали к человеку? Что он сделал? — крикнул кто-то из ребят. Но агенты полиции даже не обернулись на их голоса.
Меня доставили в участок, расположенный рядом с городской ратушей — красным кирпичным зданием в готическом стиле.
Белобрысый следователь, с длинными телячьими ресницами, с холодными, как две льдинки, голубыми глазами, спросил, где я живу, чем занимаюсь. Затем начал допытываться, что я делал в порту, по чьему заданию там работаю. Я отвечал, что в Бельгию, мол, приехал из Голландии. Слышал от людей, что можно устроиться в Антверпене, а я давно без работы. Белобрысый, однако, не верил. Его нелегко было провести. Об этом говорили и хитрые прищуренные глаза.
Один из очередных допросов закончился избиением. Меня посадили в одиночку тюрьмы. Потекли однообразные бесцветные дни.
Допросы продолжались. Они обычно устраивались по ночам, видимо, с расчетом взять арестованного на измор: выбьется заключенный из сил, потеряет окончательно сон, душевное равновесие, и все расскажет. Однако я продолжал повторять свою версию.
— Сколько ты жил в Бельгии? Кто твои товарищи? Где доставал нелегальную литературу? — эти вопросы каждый раз, не меняя голоса, на одной ноте, задавал белобрысый следователь. В ответ я по-прежнему твердил:
— Приехал из Голландии устраиваться. Товарищей не имею. Никакой литературы знать не знаю...
Состоялся суд. Свидетелями выступали те полицейские агенты, которые меня арестовали. Они заявили, что в порту я занимался политической пропагандой. Проживал в городе нелегально, нарушая королевский указ. Являюсь активным участником подготовки антиправительственной демонстрации.
Меня приговорили к шести месяцам заключения в тюрьме с последующей высылкой за пределы страны.
Весь срок я просидел в одиночке. Правда, мне разрешили пользоваться книгами. Но что это была за литература? Тюремщики давали читать нуднейшие церковные книги на английском. Я решил использовать их как учебное пособие, чтобы лучше изучить язык. Терпеливо постигал его премудрости. Спустя месяца три попросил, чтобы мне дали хоть какую-нибудь работу, иначе можно сойти с ума от безделья.
Надо мной сжалились — принесли объемистый ящик с фасолью и предложили сортировать ее. Я взялся за это занятие, но вскоре оно надоело. Сортировка действовала на меня как снотворное. В глазах рябила белая, серая, черная фасоль. Отчаянно клонило ко сну, а спать днем не разрешалось.