Режим был строгий. Заключенных поднимали в шесть утра. Койку полагалось сразу же заправить, сложить. Она служила и столиком. Вскоре я научился обманывать тюремщика. В камере была табуретка. Я садился на нее спиной к двери, в которой был глазок, и спал сидя...
Персона нот грата
Ровно полгода просидел я в тюрьме Антверпена, Когда я очутился за решеткой, была весна. В садах и парках цвели сирень, жасмин. Вышел же я из тюрьмы осенью. Уже выпадали холодные дожди. Небо часто затягивалось облаками. Клубился по утрам туман и долго не хотел расходиться.
После окончания срока заключения за мной явились жандармы. Под конвоем повели на вокзал. Там стоял на запасном пути вагон с зарешеченными окнами и особыми кабинками, приспособленными для перевозки арестантов. Каждая кабинка была настолько узкой, что в ней можно было лишь сидеть.
Под вечер вагон прицепили к поезду, который отправился в неизвестном мне направлении. Ехали несколько часов. Но вот состав остановился на какой-то небольшой станции. Выяснилось, что это была предпоследняя станция вблизи границы.
Под охраной меня и еще одного заключенного вывели из вагона и доставили в полицейское отделение при вокзале. Там составили протокол. В нем было сказано, что такие-то арестованные, отбывшие сроки заключения в антверпенской тюрьме за нарушение королевского указа, высылаются за пределы Бельгии...
Нам дали расписаться. Когда формальности были закончены, нас опять вывели на перрон. Вскоре подошел другой поезд. Жандармы подвели нас к одному из последних вагонов и усадили в тамбур, а сами остались караулить на платформе, пока не отправится состав.
Мы по-прежнему не знали, куда едем, лишь позже выяснили, что поезд идет в Люксембург. Часа через полтора очутились в этой стране, в ее столице, носящей такое же название, как и все миниатюрное государство.
Когда поезд остановился, на фронтоне вокзала мы прочитали светящиеся буквы «Люксембург». Пассажиры начали выходить, предъявляя билеты. Мы тоже вышли.
Билетов у нас не было. Местные жандармы предложили отойти в сторону, а затем завели в служебное помещение вблизи вокзала.
Мой случайный попутчик, а точнее, товарищ по несчастью, венгр, хорошо говорил по-французски. (Вторично судьба свела меня с венгром.) Жандармы допросили, кто мы такие, откуда и куда следуем. Венгр предъявил какую-то бумажку. У меня же не было ничего. Я сказал, а венгр перевел на французский язык:
— Меня выслали из Бельгии. За что — не знаю. Я моряк. Плавал на торговом судне «Ван» боцманом. Национальность — румын. Документов не имею...
В полицейском управлении нас продержали около двенадцати часов. Жандармы тем временем советовались со своим начальством, что делать с двумя вчерашними арестантами, высланными из соседней Бельгии. Наконец, решение было принято. Нас накормили, затем повели опять на вокзал и усадили в пригородный поезд.
На этот раз мы не были предоставлены сами себе: нас сопровождала небольшая охрана из двух полицейских, одетых в форму французских ажанов. С явным недружелюбием они поглядывали в нашу сторону, видимо, ругая на чем свет стоит двух бродяг, из-за которых нужно уезжать из дому в непредвиденную командировку...
На какой-то небольшой станции мы вышли из вагона и под охраной своих бдительных стражей направились к видневшемуся невдалеке полю. Прошли километра полтора. Полицейские сделали знак остановиться, а сами, отойдя в сторонку, начали о чем-то советоваться, жестикулировать, пожимать плечами. Заметив на поле женщину, которая что-то выкапывала из земли, они подошли вместе с нами к ней, окликнули:
— Эй, послушайте, где здесь проходит граница?
Та выпрямилась, поправила на голове сползший платок и удивленно посмотрела на незнакомцев:
— Да вы уже прошли ее, господа. Метров пятьдесят. Она осталась у вас за спиной...
Услыхав это, полицейские — нарушители границы — показали нам рукой вдаль и предложили идти вперед, а сами повернули назад. Оказывается, мы уже находились на французской территории.
На дворе стояла осень. Поля опустели. Лишь кое-где виднелись неубранные высохшие стебли кукурузы. Деревья роняли желтый лист. Трава привяла, хотя по обочинам все еще сохраняла зеленый цвет. Мы присели. Нас одолевали одни и те же грустные мысли. «Как быть дальше? Куда направить свой стопы?»
Венгр проживал в Брюсселе, а я в Антверпене. Нам обоим очень хотелось вернуться в Бельгию, где остались друзья, товарищи. Мой спутник, как выяснилось, тоже был выслан за свой политические убеждения и пропаганду среди рабочих. Он знал много революционных песен, «крамольные» стихи Лонгфелло, «Песпи о рабстве», в которых поэт призывал к сочувствию страданиям негров. Мы тихонько запели, сидя в поле, чувствуя себя сейчас на положении тех бесправных негров...