Вечером следующего дня в точно назначенное время члены моей группы явились на небольшой, сравнительно тихий, почти провинциальный вокзальчик д’Орсэ. Там Ковалев незаметно вручил нам заранее купленные билеты на поезд. На них была обозначена станция одного пограничного города на юге Франции.
На вокзале, рядом с билетной кассой, пестрая реклама. Голубое море играет солнечными бликами. Золотисто-светлая полоса широкого пляжа. Вздымаются ввысь, цвета верблюжьей шерсти, горы со снежными шапками. А внизу — ласкающая глаз зелень апельсиновых и лимонных рощ со спелыми плодами. В важной задумчивости стоят, как цапли, на одной ноге розовые фламинго. В горах виднеются причудливые белые замки. И под этой идиллической картиной зовущая надпись: «Посетите Испанию, край чудесной природы и людей! Отдохните на ее летних и зимних курортах»...
Надпись вызывала невольную улыбку. Несколько устарел сейчас этот плакатик. В краю чудесной природы и ярких красок — ныне звучит гром войны. Грохочут пушки. Льется кровь. Вряд ли теперь стоят спокойно у воды фламинго на одной ноге...
Мы едем в Испанию. Не за экзотикой. Никто из нас еще полностью не представляет себе, какой летний «курорт» нас там ждет. Зато каждый отлично знает одно: он едет сражаться за свободную Испанию, за настоящую жизнь для ее народа...
Началась посадка. Обычная вокзальная суета. Кто-то кого-то ищет, зовет. Кто-то тащит увесистый промасленный сверток, из которого выглядывают пирожки. Кто-то обещает регулярно писать (!). Мы прощаемся с теми, кто пришел нас проводить.
Я беспокоюсь, как бы расчувствовавшиеся и взволнованные члены моей группы и провожающие их друзья не выдали нашей тайны, не нарушили конспирации. Ведь на вокзале может быть много посторонних и нежелательных ушей и глаз... Перехожу от одного едущего волонтера к другому, делаю знаки, шепчу:
— Кончайте, довольно! Занимайте свое место!
Мы разместились в одном вагоне, но в разных купе. Вещей у каждого мало. У меня самого лишь небольшой рюкзак, в котором нехитрый дорожный скарб: пара белья, полотенце, мыло, зубная щетка.
Поезд трогается. Назад медленно уплывают здание вокзала, фонари, мелькают лица немногих провожающих...
Вероятно, у каждого едущего сейчас одна и та же мысль: скоро ли доберемся? Долго ли будем путешествовать? Что там нас ждет впереди? Однако на лицах не вижу и тени уныния или грусти. Наоборот, настроение у ребят бодрое, приподнятое. Его можно объяснить. Люди, пустившиеся в неблизкий и опасный путь, чтобы оказать помощь Испанской республике, очутившейся в беде, рассматривают этот путь в данном случае и как защиту новой России от ее потенциального врага — фашистской Германии, и как наиболее кратчайшую дорогу на родину, которую многие покинули детьми в результате сложившихся обстоятельств, многие по воле своих отцов...
— Так тянет домой, так тянет, что, кажется, пошел бы сейчас по шпалам, — звучат в ушах слова недоучившегося медика-эмигранта из-под Новочеркасска, с которым познакомился в «Союзе возвращения».
— Господин Чебан, вы слыхали что-нибудь о такой болезни, как ностальгия? — спрашивал он меня и задумывался, словно подыскивая слова, чтобы понятнее объяснить ее, будучи уверенным, что я ничего не знаю о ней.
Не дождавшись от меня ответа — я действительно ничего не слыхал о такой болезни, — он грустным, будто надтреснутым голосом говорил дальше:
— Эта болезнь очень опасная. Она ест человека поедом, точит каждый день, как ржавчина железо...
Выждав минуту, он упавшим голосом сказал:
— Ностальгия — это тоска по родине. Лекарств для ее излечения в природе не существует. Кроме одного: возвращения домой.
Он жаловался, в порыве откровения, что за последнее время совсем лишился покоя. С думами о России — такой теперь далекой и недоступной — ложится спать и с ними встает. Возвращение домой стало уже у него «своего рода навязчивой идеей». Так он сказал почему-то шепотом, хотя в комнате никого, кроме нас, не было.
— Думал, что с годами пройдет тоска, а она усиливается. Как зубная боль. И от нее никуда не денешься. Вот вспомню широкий Дон с зелеными берегами, плакучими ивами и вербами, что смотрятся в прозрачную воду. Вспомню весенний цвет в станичных садах, тихие заводи, где жирует щука и берется жерех или крупный окунь. Вспомню поле с поспевающим житом, с вкрапленными в него синими васильками, лиловым куколем да желтой сурепкой... Верьте, плакать хочется по родным местам! Боюсь, что сойду с ума, если не удастся в ближайшее время получить разрешение на выезд. Все здесь мне осточертело! Тошнит от этой глупой, суматошной жизни, — печально сказал он напоследок, когда мы попрощались.