— Так и отхватывал я быстро чин за чином. Везло мне. Мог, наверное, и до штабс-капитана дослужиться, — усмехнулся Остапченко. — Но началась революция. И все у меня пошло шиворот-навыворот. В гражданскую войну воевал уже против своих, русских братьев, ставших красными. За единую неделимую. Довоевался до того, что очутился за границей. А, собственно, зачем она мне? Зачем родину покинул? Разумным стал задним числом...
Остапченко тяжело вздохнул, умолк. Язвительный Иванов бросил реплику:
— Не состоявшийся штабс-капитан Иван Иванович Остапченко тоже теперь эльзасец. Как и любитель соли солдат Юнин. Тоже почти пролетарий.
— Ты о себе расскажи, — сказал Дмитриев, поворачиваясь к Иванову. — А то всех за язык тянешь, а свой за зубами держишь...
— Расскажу, не волнуйся.
Иванов наморщил лоб и начал:
— Биография у меня, пожалуй, кое в чем схожа с Остапченковой. Происхожу из терских казаков. Учился в кадетском корпусе. В прекрасном городе Владикавказе, где на свет произошел. Замечу при этом: мир остался без особых изменений, несмотря на мое появление на свет божий. Поступил в военное училище. Революция помешала окончить. Но все же произвели меня в прапоры. Время тогда всех подгоняло. Недоучился — и черт с тобой! Скорей «спасать» родину надо...
Иванов вынул пачку сигарет, закурил. Подошел к открытому окну, выпустил клуб дыма, но ветер сразу же вернул его в купе. Помахав рукой, продолжал:
— На практику после училища попал к его превосходительству генералу Алексею Ивановичу Деникину, что очень на сельского попика похож был. Одень ему рясу, дай кадило в руки — и готовый батюшка. Красные здорово набили ему морду. Ну и всем нам, конечно. Из-под Орла и Воронежа, из-под Касторной покатился назад белый вал, что на Москву нацелился. От щирого сердца, как говорят украинцы, дали большевики касторки всей нашей доблестной, непобедимой, добровольческой...
Я был ранен. Попал в лазарет. Одна симпатичная сестрица милосердия — Вероника — выхаживала. Очень жалела меня. Пусть легко ей икается, если жива осталась... Да, так вот, недолго пролежал в лазарете. Выписали, хоть рана только затянулась. Нужны были обстрелянные офицеры, чтоб выручать «бедную Россию». Для пользы дела откомандировали меня в офицерскую пулеметную школу. Окончил ее уже в Крыму. У барона Врангеля, что засел на полуострове. Но недолго просидел он там. Опять не пожалели касторки большевики. Еле утекли мы морем, штаны теряя. Приютил нас турецкий городок Гелиболу. Галлиполи то есть.
Иванов разжег потухшую сигарету, сделал глубокую затяжку, обвел всех нас взглядом.
— Может, хватит? Как ты думаешь, респонсабль Чебан? — обратился он ко мне. — А то больше всех, кажется, рассказываю. Уморил людей. Вон Троян уже зевает...
— Про Францию скажи, как очутился, — сказал Остапчепко.
— Таким же макаром пришвартовался к ней, Иван Иванович, как и ты. Года два проманежился в Галлиполи. Ждал у моря погоды, а все туман... Не дождался. Не подали нам крейсеров и эсминцев, чтоб обратно в Россию плыть, вызволять ее от «большевистского ига». Вместо этого поплыл к берегам Франции. Ну что, дальше говорить? Ладно, сейчас закончу. Потерпите.
— По вербовке в тот же Эльзас попал. Стал рабочим металлистом. Полные руки мозолей нажил. Вот смотрите. Уже привык к ним. Пролетарий настоящий. Полтора десятка лет промелькнуло с тех пор, как Россию покинул. Честно признаюсь: и сейчас домой тянет, в родной Владикавказ. Слухи на заводе у нас пошли среди русских: кто добровольцем в Испанию поедет, где мятеж фашистский начался, тот скорее в Россию попадет. Я, как утопленник, что за соломинку хватается. Подумал и сразу решил: еду! Я пулеметчик, такие там нужны. И двинул на Пиренеи. Куда угодно, лишь бы вернуться на родину, к себе. Опостылело быть дальше отщепенцем. Хотя здесь среди французов много друзей уже нажил хороших. Но старая истина: в гостях хорошо, а дома лучше...
Он откинулся на спинку сиденья, прижался головой у стенке вагона, затем задумчиво произнес:
— Теперь едем испанскому народу подсобить. Вероятно, не одна сотня добровольцев наберется из наших. Русское воинство всегда многим народам помогало в беде. Русские моряки смело спасали итальянцев в Мессипе, когда там землетрясение случилось в 1908. А сколько наших воинов полегло на Шипке и Плевне, помогая болгарскому народу от турецкого ига освободиться! Да все разве перечислишь! Прав был старик Кутузов, когда говорил: непобедимо воинство русское в боях и неподражаемо в великодушии и добродетелях мирных.
...Я смотрю на лица волонтеров моей группы, думаю над тем, что они сейчас рассказали о себе под монотонный стук колес. У каждого человека есть потребность излить собственную душу, выговориться, поделиться о наболевшем. От этого становится легче, тоска по родине как-то приглушается.