Отчаянно смелая Долорес. Женщина, а под пулями не кланяется. Будто стреляный солдат. Поехала она как-то на Сиерро-Гвадаррамский участок фронта. Километров за пятьдесят от Мадрида. Фашисты рвутся к столице. Трудно приходится бойцам. Долорес решила посетить сторожевое охранение, пренебрегая опасностью. Дорога к нему простреливалась. Долорес узнала, что из-за сильного пулеметного огня к бойцам охранения никто не мог за последние дни пробраться.
— Ничего, я проберусь, — уверенно сказала она. — Надо подбодрить ребят. Нельзя их так оставлять! Куда это годится?
И Долорес, где ползком, где перебежками, под пулями врага навестила бойцов. Они были поражены, увидев свою дорогую Пасионарию.
— Как тебе удалось? — удивленно спрашивали они.
— Я заговоренная. Пули меня не берут, — смеясь, ответила Долорес.
С восхищением всегда я смотрел на эту женщину, которую не раз приходилось возить на фронте. Она всегда была в черном платье, словно носила траур в связи с несчастьем, постигшем ее родину.
Через два года, когда я приехал в Советский Союз, судьба неожиданно свела меня с Долорес на пароходе. Он отправлялся из Ленинградского порта в Англию. Я сразу же узнал Пасионарию, хотя она очень осунулась с тех пор, постарела, поседела. Ехала она с группой испанцев...
А совсем недавно — в 1969 году — я встретился с ней в третий раз, уже в Москве. Отмечалось 30‑летие пребывания испанских эмигрантов в СССР, где они нашли свою вторую родину. Во Дворце культуры автозавода имени Лихачева проходило торжественное собрание. В президиуме сидела, как всегда, в черном платье Долорес Ибаррури. По поручению Черновицкого обкома комсомола я преподнес ей большой цветной плакат, посвященный испанским событиям. На плакате были изображены портреты буковинцев-волонтеров, которые сражались за республику, ее свободу.
Долорес была растрогана до слез этим дорогим подарком. Она крепко пожала мне руку, поблагодарила и в свою очередь передала для буковинских «испанцев» книги со своими автографами...
Однако я несколько забежал вперед. Вернусь к прерванному рассказу о фронтовых делах.
Недалеко от Мадрида, после того как были отогнаны части мятежников, я побывал в батальоне волонтеров имени Линкольна. Он состоял из американцев, англичан и канадцев. Я всматривался в лица, надеясь найти хоть одного знакомого. Ведь мне довелось в свое время работать и в Канаде, и в США, и в Англии...
Пабло Фриц, с которым мы приехали в батальон, незаметно показал мне на одного плотного широкоплечего человека в берете, лет сорока.
— Знаешь, кто это?
— Нет.
— Это американский писатель Эрнест Хемингуэй. Ты ничего не читал из его книг?
Я отрицательно покачал головой.
— Обязательно достань что-нибудь из его произведений и прочти. Хотя бы роман «Прощай, оружие!». Хемингуэй — большой мастер литературы. Он как-то говорил, что самая трудная вещь в мире — это писать чистую правду о человеческих существах. Он всегда верен этому кредо, в своих корреспонденциях с фронта пишет только правду. Писатель приехал тоже бить фашистов. Ненавидит их, как и все мы. Здорово стреляет. Ведь он участник еще первой мировой войны... На его теле много ран...
Хемингуэй посещал передний край, проявляя бесстрашие, ободрял своих земляков, давал им наказ крепче бить врага. К слову, немало его земляков погибло из-за своей неосторожности, беспечности. Для фашистских снайперов они были хорошей мишенью...
Ежедневно с аэродромов взмывали в небо эскадрилья и звенья самолетов республиканской авиации, которая значительно окрепла. На армады врага устремлялись наши юркие, маневренные истребители, которых артиллеристы и пехотинцы между собой называли ласковым словом чатос — курносыми. Они всегда отважно шли в атаку на противника, воюя обычно не числом, а умением, и часто выходили победителями над фашистскими стервятниками, которых бывало вдвое и втрое больше, чем наших самолетов.
Почти все интербригадовцы воевали смело, проявляя находчивость и отвагу в самой сложной обстановке. Этого нельзя сказать о противнике. Не раз горстка наших бойцов обращала в бегство превосходящие силы мятежников, иной раз даже кадровые части противника.
Однажды мы захватили группу итальянских фашистов во главе с их командиром — заносчивым, презрительно поглядывавшим на нас молодым офицериком. Он был в желтых крагах на тоненьких, как спички, ногах. Спесиво, как петух, выпячивал грудь. Но когда его привели на допрос в штаб, гонор мигом слетел с чернорубашечника. Он вдруг расплакался. Это было неожиданно и непонятно.