Дорогой всем человек
Испанцы — горячий, веселый и жизнерадостный народ. Этими чертами очень напоминают французов. Впрочем, мне кажется, что испанцы по сравнению с ними более энергичны, решительны, напористы и... беззаботны.
Несмотря на свой веселый характер, испанцы тяжело переносят горе, гибель близких людей, друзей. Так было, когда они узнали печальную весть — о смерти Лукача. Расскажу подробнее о его похоронах.
Мертвого командира Двенадцатой интернациональной бригады доставили в Валенсию. Это было в середине июня 1937 года. Кажется, еще никогда население этого южного города не проливало столько слез, как в тот печальный день, когда траурная процессия медленно двигалась к зданию бывшей иезуитской семинарии, где было решено выставить гроб с телом генерала...
На правительственных учреждениях, административных зданиях — приспущенные флаги. Красные полотнища, увитые крепом, недвижимы. В тот день была адская жара. Город напоминал огнедышащий вулкан. Ни малейшего дуновения ветерка, никакой прохлады, хотя море под боком. В огромном зале семинарии, занятой комитетом Валенсийского крестьянского союза, на помосте возвышается гроб.
Идут и идут мимо гроба люди. Проходят в скорбном молчании, поднимая вверх крепко сжатый кулак, как клятву мести врагу, — испанцы, венгры, русские, поляки, французы, бельгийцы, итальянцы, болгары...
Хоронили его, когда начала спадать жара, под вечер. В воздухе плыли траурные звуки оркестра. Они перекрывали гудки автомашин, отдававших салют, звонки трамваев, запрудивших центральную магистраль города, где двигался траурный кортеж. В последний путь генерала провожала вся Валенсия...
На могиле Лукача рабочие воздвигли памятник из белого камня с высеченными строками из хорошо известного в Испании стиха советского поэта Михаила Светлова «Гренада».
За то, чтобы земля принадлежала крестьянам, чтобы испанский народ был свободен и не знал тирании, — за это отдал Пауль Лукач жизнь, покинув свою хату, родину Венгрию...
В Двенадцатой бригаде не было ни одного бойца, который бы не боготворил своего умного и справедливого, человечного и веселого командира. В нашей бригаде насчитывалось восемнадцать национальностей. Для всех он был командиром-отцом, командиром-братом. Для каждого всегда находил несколько подбодряющих слов на своем смешанном «интернациональном» языке — испано-франко-немецко-венгерско-польско-русском. И его все понимали. Любимым призывом генерала было два слова: «Анимо, компаньерос!» — бодрее, товарищи!
Примечательная черта в его характере — отеческая забота о людях. Как ни сложна, как ни тяжела была обстановка на фронте, однако он постоянно думал о нуждах бойцов, трогательно заботился о них, придирчиво проверял, накормлены ли они, обуты, одеты, отдохнули ли перед наступлением.
Не могу не вспомнить о случае со мной. Не разрешив меня будить в тот злосчастный июньский день, когда я задремал за баранкой машины во дворе штаба, Лукач тем самым сохранил мне жизнь, но погиб сам со своим шофером под Уэской...
За несколько месяцев до этого — глубокой осенью — на одном из секторов фронта под Мадридом создалась очень напряженная обстановка. На командном пункте у моста Сан-Фернандо было принято решение контратаковать противника.
На помощь испанским частям, оборонявшим столицу, как раз подошла колонна республиканских танков. После короткого совещания командиры частей, участвовавших в операции, отправились по своим местам. Лишь комбриг Лукач, начальник штаба Белов и военный советник Фриц остались в маленьком домике командного пункта. Неожиданно послышались выстрелы вражеской артиллерии. Близко начали рваться снаряды. За столом с невозмутимым видом сидел советник и не спеша сверял свою карту-трехверстку с картой начальника штаба. Стрельба тем временем усиливалась. Фриц поднялся с места, спрятал карту в планшет, небрежно перебросил его через плечо, спокойно сказал комбригу:
— Схожу-ка я, если не возражаешь, туда, где готовится наша контратака. Надо все посмотреть своими глазами. Пощупать руками, как говорят украинцы.
Лукач с беспокойством взглянул на своего советника и сказал:
— Конечно, еще как возражаю, Пабло! Но возражай не возражай, а ты ведь такой человек, что все равно не послушаешься, пойдешь. Знаю тебя уже достаточно...