У меня же пока эта «роскошь» отсутствовала. Фактически я был предоставлен сам себе. Ибо то общество, в котором вращался в Болгарии, было мне чуждым.
Отправляясь на опасную работу за границу, я должен был надеть маску, чтобы подальше и надолго упрятать свое подлинное лицо, отгородиться ею от внешнего враждебного мира.
И я надел эту маску. Она обязывала меня быть на людях, в обществе, где приходилось по характеру работы вращаться, совершенно другим и по манере поведения, и по привычкам, и по склонностям. Своей достоверной игрой нужно было убедить окружающих, что маска и есть подлинное мое лицо...
Генерал Лукач, беседуя однажды с бойцами на фронте, под Теруэлем о мужестве волонтера, выразился так:
— Если солдат, идя в бой против врага, прежде всего начинает думать о последствиях этого боя для себя лично, о том, что его обязательно должна найти вражеская пуля, он не сможет быть храбрым, самоотверженно драться...
Став разведчиком, я не забывал эти слова.
Почти вся моя учеба на курсах после возвращения из Испании, по существу, была, как я уже говорил, теорией. Лишь теперь, очутившись в царской Болгарии, я проходил настоящую практику, где нужно было проявлять личные качества — способности, ум, творческую изобретательность, определенную прозорливость.
Как я уже говорил, главной задачей, поставленной передо мной Центром в этой стране, был сбор сведений, представлявших интерес для обеспечения безопасности нашей Родины. Разумеется, моя деятельность в Болгарии была направлена не против ее народа, его интересов, а против фашистской Германии — пока еще потенциального врага СССР, — которая рассматривала Болгарию как свой стратегически удобный плацдарм для нападения на нас. Нужно было выяснить, каковы планы гитлеровской Германии, что она замышляет, какое место она отводит в них Болгарии, какие «сюрпризы» готовит против нас на территории этой небольшой причерноморской державы...
Но собрать нужную информацию — это еще не все. Необходимо ее оперативно передать, вовремя информировать Центр.
По прибытии в Софию я спустя некоторое время начал постепенно, соблюдая осторожность, приобретать детали для радиопередатчика. Покупал их в разных местах — у частных лиц, на барахолках, кое-что в магазинах, чтобы не вызвать подозрения. Но эту работу пришлось прервать.
Дни летели с непостижимой быстротой. Так мелькают в окне вагона телеграфные столбы, когда мчится поезд. Не успел оглянуться, как осталось совсем мало времена до окончания срока действия визы. Я напряженно думал над тем, как ее продлить, через кого действовать, чтобы задержаться в Болгарии. В голове рождались разные планы, подчас самые фантастические...
По-прежнему я был довольно частым гостем в семье господина Маринова. Кстати, из некоторых его высказываний на политические темы я понял, что это убежденный фашист. Он превозносил Гитлера и считал, что для Германии это будет «второй железный Бисмарк». А его «первые блистательные победы в Европе говорят, что мы имеем в немецкой военной науке еще одного Клаузевица, только современного»...
Как-то за вечерним кофе Маринов, тоном оракула, сказал:
— Я не сомневаюсь, господин Муней, что Адольф Гитлер скоро наведет полный порядок в Европе. Ядовитые семена, посеянные русским большевизмом, будут уничтожены в зародыше в европейских и азиатских странах. Самой же большевистской России придется, несомненно, потесниться до Урала и Сибири...
Но тут же хозяин заявлял, что он только коммерсант, а не политик, что политика ему противна и он всячески стремится стоять в стороне от нее, ибо «она таит для него и семьи только одни несчастья». Притворно вздыхая, представитель немецкой фирмы «Адлер» произнес почти трагическим голосом, закатывая глаза:
— Везде и всюду эта политика! Надоело! Честное слово! Она сегодня преследует тебя на каждом шагу. От нее, поверьте, господин Муней, даже дышать тяжело стало. Из-за проклятой политики нет уже ни настоящего семейного очага, ни домашних интересов, ни самой жизни. Она не только в окно заглядывает, но и в душу. Вот мой мальчик... — но в это время показался юный Маринов, и отец прекратил разглагольствования.
— Я приду домой сегодня, вероятно, поздно, потому что приглашен на именины к Стойчевым, — сказал он и вышел, небрежно кивнув головой.
Хозяин продолжил свои сетования на политику, «которой теперь многие заболели».
— Сколько несчастий она уже принесла людям и сколько еще принесет, — вздохнул он. — Я хочу стоять в стороне от нее, Но, увы, еще Бисмарк говорил: не воображайте, что неучастие в политике убережет вас от ее последствий...
Мне надоело слушать лицемерную болтовню господина Маринова, которому все время поддакивала его жена. Я поднялся, поблагодарил за гостеприимство и ушел.