– Откуда такие? – спросил Ярик.
– Клиент подарил, приходил ко мне стричься к празднику, – соврала мама. Ярик чувствовал, когда мама врет.
Она подняла руки, и оглушительно треснула ткань.
4. Ткань
Когда вышли наконец из дома – людей вокруг было много, а у соседских заборов непривычно стояли пустые машины и мотоциклы. Съехались и туристы, и местные, и историки с Медгоры. На дороге лежала шляпка, и все ходили по ней, не замечая. На листьях блестели круглые капельки – рассыпанное солнце. Люди смеялись, и казалось, что просто так, без шутки, из-за хорошего настроения.
– Бабушечки тут, ну какие чудесные, как с картинки! – сказал детский голосок где-то над ухом.
Среди нарядных людей и правда – скрюченные старухи-плачеи, и бабушка Еси по сравнению с остальными казалась Ярику самой доброй и безопасной. Больше прочих пугала Ирма, у которой нос ложился на губы, а у другой, помоложе, был такой большой живот на худых ножках, что мама втайне называла ее чупа-чупс. Ярик смеялся, а потом закрывал ладонью рот – от ужаса. Все говорили, что старухи читают мысли, даже такие, которые только хотел подумать, но не подумал.
Старухи были невысокие, как дети, и смотрели на Ярика вровень: так, чтобы он мог разглядеть их корнеобразные руки и страшные черты лица. Разглядеть, а потом вспомнить все это белой ночью, когда окна закрыты и душно.
Потрясли березу, и она окатила водой, до общего визга, – так часто делали, чтобы стало еще веселее. Мама со всеми разговаривала: кто-то из гостей жил рядом, а кого-то Ярик не знал, хоть они и выглядели смутно знакомыми. У многих гостей блестели красивые чужие волосы, а у мужчин на висках были выбриты узоры – мамин знак. Мама и сама надела под сороку светлый парик, который готовила кому-то другому, и перестала быть на себя похожей.
Пахнуло рыбой: мимо прошел Слива с удочкой на плече. Кто-то позвал его, но Слива только махнул рукой. Все местные знали, что ему не нравятся праздники, он приходит уже после, к накрытому столу. Слива – православный, ездит в дальнюю церковь на скрипучем ржавом велосипеде, когда подсыхают дороги. Если что-то кажется ему языческим – он сразу же уходит, а если нельзя уйти – молча сидит и дуется.
Время застряло и маялось от жары. Ярик тоже стал улыбаться, но от беспричинной улыбки быстро устали губы. У дома невесты мама достала из пакета туфли-босоножки и переобулась, а привычные тапочки спрятала в пакет. Ярик заметил, что носки у мамы надеты наизнанку и что она явно перед кем-то хорохорится.
Когда мама наклонилась, ткань платья снова треснула.
– Это подклад, никому не видно, – она осторожно оглянулась и улыбнулась горбатому дяде с фотоаппаратом. Дядя не изменился в лице, только стал еще строже. – А раз не видно, то, значит, и нет этого.
– Двойная радуга, двойная! – крикнули в толпе.
– Я однажды видел восемь радуг одномоментно, вот это была красота!
– Это в Сариолу дороги вам указали, – включился в разговор кто-то за спиной.
– Куда?
– На тот свет!
– Неправда!
– Я есть хочу, – Ярик всматривался в какое-то движение на участке невесты, но увидел только злую курочку с черными перьями на голове.
Руки хотелось куда-нибудь деть, и он просунул их через рукава под футболку, к животу.
– Сейчас тут немного, потом подарочки – и все, можно пировать, а еще искупаться. – Мама неприятно оглядывалась, как будто потеряла кого-то. – У Сегозера накроют, я, правда, плавки тебе не взяла, Пирожок, но можно в трусиках… Ну какая же красивая курочка, ты посмотри… Павловская, привезенная. А Оля опять пьяная стоит, ты посмотри, не женщина – промокашка.
Очень хотелось есть, и Ярик раскачивался туда-сюда. Сосед Бочка заснул прямо стоя, люди расступились, чтобы он на них не свалился. Из-за этого стало видно ближайшие кусты шиповника: в них торчали гадкие лица пацанов. Ярик рассматривал их, сощурив глаза. Тоже заметив Ярика, пацаны сразу же стали смеяться.
Главный из них – Гудрон, самый твердый и широкоплечий. Тут же его родители – крохотные, потерявшие цвет и силу. Все говорили, что Гудрона им подбросили великаны из дальнего леса, а настоящего ребенка съели.
Гудрон сидел на колодезной крыше, широко раздвинув битые, перепачканные землей колени. Он всегда был в черной шапке с козырьком, напоминающей вороний клюв. Вверх, в небо, поднималось облако сигаретного дыма, и казалось, что это земля горит от его мощи и гадости.