Рыжий Еся рядом выглядел совсем маленьким, почти незаметным. За ухом у него была сигарета. В стороне – Брехун, Ярик учился с ним в одном классе. Брехун почему-то никогда не мог сказать правду, он сочинял даже тогда, когда отвечал на уроке. Сочинял про царей, придумывал новые революции и войны – и все эти глупости не выходило потом забыть. Поймав взгляд Ярика, Брехун приподнял пальцем нос, чтобы получился пятачок.
– Не обращай внимания, – мама положила Ярику теплую ладонь на затылок, а потом опустила ее на глаза. – Ты – тихий мальчик, любимый мальчик, совсем не такой, как они… Да и ты знаешь, что они тебя никогда не тронут. Да что же это, как распухла щека, дай мне ее сюда, не крутись-ка. Не плохо тебе? Не тошнит?
Мама мягко щелкнула застежкой сумочки, похожей на маленький сундук, и вытащила какую-то баночку. Открутила крышку и, набрав мизинцем меда, мазнула Ярику щеку.
Ярик так и смотрел вперед: дыма становилось больше, дыхания меньше. Не такой, как мальчики, не такой – тихий, спокойный, любимый. Гудрон отвернулся, заговорил с Есей. У Еси на лбу блестела круглая шишка, потому что он шебутной, без любви.
Гудрон сплюнул так много, будто до этого набрал в рот целый стакан воды. Медленно развернулся круглой спиной и сказал что-то с гадкой улыбкой, глядя снова на Ярика. На козырек к Гудрону села лимонная бабочка, и он согнал ее тяжелой грязной рукой. Мир сужался, Ярик топтался внутри прозрачной пластиковой трубочки из-под магазинного сока.
– Ты потом с ребятками иди-ка на танцы, там будет хорошо, заодно познакомитесь с молодыми гостями, – мама достала духи из сумки и пшикнула себе на запястья – Ярик привычно задержал дыхание и закрыл глаза. – Пора когда-нибудь начинать: и мне, и тебе. Может, и Женю свою забудешь. Не приедет она, скорее всего, не приедет.
Ярик терпел, не дышал, но все-таки шумно выдохнул: по стенам трубочки заскользили цвета.
– Говорят, опасно им приезжать, ма…
– Так сами наворотили делов-то. Невиноватых не бьют.
Гудрон все смотрел, и внутри все застучало, затикало. Ярик вытащил руки и заткнул уши, но тикало все громче, как внутри гигантского механизма. Людей становилось больше – кажется, ни на одной свадьбе еще не было столько.
– …так что я тоже найду, чем себя занять, – продолжала мама, опуская Яриковы руки. – Ты, главное, вспомни, что я говорила: перед тем как сунуть что-то в рот – понюхать. Если пахнет испорченным – не есть, напиток со спиртом если – не пить. После туалета вышел – ручки помыть с мылом, плохие слова не говори, потому что я потом по черному языку догадаюсь…
От маминых духов заслезились глаза – воздуха бы.
– Я всех бы их перестрелял, – сказал Ярик не тем голосом, которым привык разговаривать с мамой.
– Что ты сказал, Пирожок? Из чего бы ты их перестрелял, из рогатки? – мама спрятала духи и заговорила еще тише обычного. – У нас вот был такой хулиган в городе, он попал одной девочке в глаз, так вот, та осталась без глаза, с дыркой в голове, – на всю жизнь, а хулигана усадили в тюрьму. Ходила потом ко мне стричь челку такую, чтобы закрывала половину лица… фух… воздуха бы побольше, господи… ты же – такой тихий мальчик, спокойный мальчик, умный мальчик… да начнут они когда-нибудь, чего застряли? Все здесь вечно сикось-накось! Не умеют начинать вовремя, так и не брались бы! Созвали людей, гады, и что нам, торчать здесь весь день, без еды?!
– Из ружья бы перестрелял, – шепнул Ярик почти беззвучно, глядя снова на пацанов, но они теперь говорили друг с другом – не замечали Ярика, как всегда, уж куда лучше, чтоб били до крови.
– Из какого еще ружья? – мама резко повернула Ярика к себе, и парик у нее съехал набок. – Не было бы людей вокруг – надавала бы тебе люлей, Ярослав!
– Из того самого ружья!
– Ты только меня слушай! – Мама опустила к Ярику незнакомое лицо, все в красных пятнах. – Нет ружья! В милиции оно! Славик пришел и забрал! Нет! И не было. И даже не думай о нем!
– В папиной комнате ружье.
Мама, ахнув, замахнулась, поджала губы и шлепнула Ярика по щеке. Ярик прикусил язык, во рту появился привкус крови. Задрал голову повыше: каша из облаков, не разобрать, белоснежное месиво. Солнце будет светить еще долго, пока не закончатся белые ночи. Пошел бы дождь, спасительный дождь, стало бы хмуро – так, как в правильный день, а не в праздник, чтобы сидеть дома и не высовываться.
– Сейчас начнется! – проорал кто-то сзади.
Мама стояла спиной и чесала глаза. Старухи-плачеи откашливались, прикладывали к горлу стаканы с чаем, распевались, пряча голос в слезные платки. Все вокруг перемешалось, осыпалось по краям черными точками.