Ярику сразу же захотелось рассказать еще что-нибудь важное, но он отвлекся на жука-носорога. Тот сел на садовое ведро и ходил теперь по кругу, нелепо раскачиваясь.
– А зачем оно вам нужно? – спросила Женька, тоже рассматривая жука.
– Что нужно?
– Ружье. Вы охотитесь?
Ярик сел на корточки рядом с жуком и перенес его на землю. Потом зачем-то стал отрывать клочья травы, подкидывая ее над головой.
– Слива рассказал, что его отец жил в Костомукше, – продолжала Женька, заплетая косичку. – Так он даже в школу ходил с ружьем и отстреливал по дороге зайцев. Твоя мама что, тоже ходит на охоту?
– Она смогла бы!
Трава залетела в рот: захотелось плюнуть, но рядом с Женькой плевать было невозможно, и траву пришлось проглотить.
– Мама говорила, что ей опасно одной, может, поэтому, не знаю, – сказал Ярик. – У нас мало у кого такое ружье, а так выйдешь с ним – и даже если ты слабый, все испугаются.
– А если не испугаются?
– Что?
– Выстрелишь?
– Как не испугаются, если ружье есть? Его как увидят – сразу руки поднимают, без сопротивления… Ты чего?
Женька сняла очки и убрала их, мягко щелкнув футляром. Лицо у нее было серьезное, будто Ярик рассказал что-то ценное. Ярик говорил бы и дальше, но уже было нечего говорить. Он задрал голову и выгнулся еще больше: в небе белые линии от самолета, как перья маминых любимых куриц.
– Выходит, в тебе много боли, – задумчиво сказала Женька. – Во мне тоже. У людей много боли, когда исчезают любимые.
6. Черничные руки
Часто ходили в гости. К Женьке реже, потому что в ее доме орали братья и все в нем было голо и твердо, как на табурете. Может, потому, что дом огромный, на полу и стенах – ни тряпочки, ни ковра. Мебели слишком мало, любой звук – пещерное эхо.
К Ярику ходили чаще – за уютом. Уюта в его доме много, особенно на втором этаже, у отца, потому что тихо. Даже если прислушаться – ничего не слышно: ни голосов, ни шелеста листьев, только жалостливый скрип досок под ногами. Женька, едва поднявшись, сразу же чихала от пыли.
Еще удивлялась тому, что первый этаж вылизан, а второй такой затхлый. Ярик и сам это чувствовал, но выкручивался, что лестница сломана и что мама боится упасть, да и ремонтировать некогда. А про себя думал, что здесь все так и будет стоять – навсегда. Почему? Потому что так надо.
Часто обедали вместе, и мама следила за тем, как Женька аккуратно ест суп и вытирает рот краешком салфетки. Ярик за столом Женькой особенно любовался. Ходил потом и смотрел на мамины вещи, представляя, что все они – Женькины.
Как-то после обеда мама даже подстригла Женьку бесплатно: стригла и спрашивала о чем-то с застывшей улыбкой. Такая улыбка – когда при соседях нужно быть вежливыми, а из рук на пол валится суповая ложка. Ножницы чирикали, блестели на солнце, казались живыми. Мама отрезала Женьке птичью челку, как хохолок – торчком, хотя ей шло, ей бы все подошло, даже кургузая Ярикова панама.
Женька потом мочила челку водой и прятала под пластиковым ободком. Высохшие волоски поднимались к солнцу крохотными антеннами: Ярику хотелось дотронуться до них тоже, но руки деревенели.
Почему-то вместо этого прикосновения он собрал репейника и понацеплял Женьке на одежду и на волосы. Ненавидел себя потом за это до слез, так сильно, что все вокруг давало сдачи, наказывало: и дверная ручка, и запахи, и шум на соседнем дворе.
Гулять разрешали до дикого пляжа у озера с одной стороны, до лесного водопада – с другой. К пляжу ходили через голубой лесок: чаще всего Женька шла впереди, размахивая палкой, а Ярик шел за ее спиной – защищал от зверей.
Хотя оба знали, что звери сюда не ходят, потому что звери живут в чаще, где нет человеческих тропинок. А здесь камни собраны в кучи: говорят, много лет назад тут начинали строить военный аэродром. Свезли зеков, они расчистили территорию, но аэродром так и не построили – в Москве передумали, зеков увезли в новое место.
В две оставшиеся стороны гулять было невозможно из-за валунов, покрытых шерсткой, и мшистых деревьев. Там и правда бродили медведи и оставляли в грязи косолапые следы, а волки оставляли следы-пятилистники. Ярик откуда-то знал, что если лес становится непроходимым, холмистым, то, значит, человек пересек границу и бродит по чужой территории.
Много раз Женька рассказывала, что ее папа мечтает сделать на Сегозере турбазу и разводить на продажу лососевых. Что он продал огромный бизнес и хочет вложить деньги в землю. Когда она говорила о будущем, то сразу же становилась незнакомкой из автобуса, идущего в Паданы.