Для съемки танцевали круугу – закрутили веревку-хоровод, взявшись за руки, плавно ходили друг за другом, огибая деревья. Фоном пел сегозерский хор. Линию замыкала светловолосая Урсула, улыбаясь на камеру, а вели ее серьезные маленькие плачеи. Есина бабушка нарисовала себе помадой красные круги вокруг впалого рта и казалась игрушкой.
Скоро подошел усатый ведущий с микрофоном: на подошвах ботинок у него комья озерной грязи, черные брюки испачканы до самых колен. Так бывает, когда летом для съемок ищут живописное место.
– Низ, помнишь, не снимай, – крикнул ведущий оператору и встал на фоне поющих и танцующих. – Так нормально?
Оператор поднял большой палец, а потом, хлопнув комара на шее, с сомнением покосился на Есю, вылезшего из кустов.
– У Урсулы интервью берите! – крикнул Еся, пытаясь перекричать пение хора. – Она у нас ведьма – видишь, шепчет? Беду вам кличет! Птички прилетят скоро, будут зыркать, кого в гроб звать! Дашь мне сто рублей – уговорю не шептаться!
Ярик покосился на Женьку: та рассматривала какие-то наклейки с певицами, но свернула их трубочкой и спрятала в карман.
– Отойди, – неуверенно сказал оператор и устало закатил глаза. – Вот рыжих тут – жопой жуй.
– У-у-у, ну смотри, пельмешка, придет твоя калма с кладбища!
– Что за калма? – тихо спросила Женька.
– Это если в бане не попариться после похорон, то пристать может… – шепнул Ярик. – Пролезет в дом, как комар.
Женька в ужасе округлила глаза.
– Но мама не верит.
К соснам слетелась стая маленьких запыленных птиц: Ярик часто подмечал их летом в деревне.
– А мертвых видно в камере? – Еся подошел к оператору еще ближе, но тот делал вид, что не замечает. – Тут, если через камеру присмотреться, весь воздух вокруг – как кисель, в мертвецах.
Ярик устало посмотрел по сторонам. Надо уходить. В голове – не кисель, а выцветшие ягоды из компота. Так случается всегда, когда съезжаются горожане, а Еся начинает их донимать.
– Круугу ведь и мертвые пляшут, просто мы их не видим! – Еся деловито сел на корточки в метре от камеры, расставив по сторонам коленки. Хор отдыхал не вовремя, как всегда, и вокруг стало тихо, как в снежной крепости. Только птицы чирикали, летали над Есей туда-сюда. – Крууга без начала и без конца! Мертвые впереди ведут, мертвые сзади. Крууга круглая, как луна, просто ту ее часть мы не видим, слыхали такое? Мне так бабуля моя говорила, а она все знает – вон она у вас, видите, самая расфуфыренная? А я не хочу с мертвыми танцевать. Лучше в сторонке постою! На фиг надо – у меня жизнь будет длинная. Не то что у вас. Жизнь любит сильных, жизнь жрет слабых, а?
Ярик посмотрел на Женьку: она испуганно округлила глаза и открыла рот, и на языке у нее сидела жвачка.
– Пойдем отсюда? – спросил Ярик, пытаясь голосом показать безразличие. – Нечего тут делать…
– Я тебе все-таки сейчас вломлю, – раскрасневшийся оператор сделал вперед резкий шаг и застыл. Ярик всегда чуял, когда кто-то рисуется: оператор – не Шварценеггер, конечно, да и даже не Дукалис, и оружия у него нет. С оружием так не краснеют – бьют бледно.
– Ну давай, давай, – радостно оскалился Еся и вскочил на ноги, почти выпрыгнул, как из волшебной коробочки. – Подходи! Камеру поставь на нас – заснять, как я тебя бить буду… Думаете, боюсь вас, палочки «Твикс»? Хочешь зубастым ходить – убегай!
– Господи, почему никто не вмешивается? – захныкала Женька.
Еся пошел на оператора – хоть и был в половину его роста. Началась возня: кто-то крикнул, и сразу же появились соседские мужики, оттащили Есю к дальним кустам.
– Круугу правда мертвые танцуют? – снова спросила Женька испуганно.
– Конечно, – Ярик ответил, а потом только понял, что снова сказал неправильно. – Но это же хорошо, что они с нами? Да и чего ты Есю слушаешь? Он денег хочет, всегда к городским лезет…
– Ой не хорошо, Ярик, не хорошо, как может быть хорошо? Вдруг живые и правда с мертвыми? Не отпускают? Получается, что там и мой старший брат, я думаю о нем, часто-часто думаю. И мама о нем думает и постоянно хочет о нем рассказать что-то, вспомнить…
Ярик осторожно отвел взгляд от Женьки: ведущий достал из кармана бумажник и вытащил сто рублей.
– Он сильно болел, очень сильно, – продолжала Женька. – Может, и он за нами так ходит? Может, и он тут танцует, раз у него кровь карельская? Я однажды нашла у мамы его ботиночки, почему она их хранит, зачем они ей?
– Я не знаю зачем… – Ярик куснул губу: и дураку ясно зачем.
Еся снова подошел поближе – за деньгами. Тут и там хлопали комаров и мошек: они явно слетелись на съемки, как на большой обед.