Мы так и стояли, замерли: вокруг туман, папа не мог сесть в машину из-за меня, а я не хотела уйти.
– Карельские я плохо помню.
– Странно. А свадьбу помнишь? Мы смотрели как-то.
– Свадьбу помню. И церковь мамину помню, как ездили.
– Там сейчас камни одни, нет никакой церкви…
– Сопливую гору помню.
– Ну, это само собой. – Папа сложил на груди руки – закрылся окончательно. – А похороны?
– На похороны меня не пускали.
– Мама?
– И не только. Значит, ты не за кофе, а в деревню?
Иногда в папе виден ребенок. Я вообще подмечала ребенка во всех, и в бывшем муже тоже. Заглядываешь в глаза, а в них – комнаты. И ребенок обиженный в уголке, а за окном – такой же туман.
– Хотел проверить, ага, как оно… Но там дороги нет, считай. Тоже поедешь?
– Поеду. Согреюсь, в конце концов.
Папа посмотрел куда-то в пол.
– Поехали, но если соберешься быстро.
– Там, кстати, есть фотка, где мы с тобой вдвоем на дереве, – зачем-то сказала я. – Вот ее надо повторить.
– Ладно, ладно. Жду тебя.
Я вернулась в дом и спряталась в туалете, чтобы переодеться. Мельком посмотрела в мамин домик, в домики Лёши и Антона – кажется, все спали, волшебное солнце выключено. Я налепила под глаза патчи. Взяла все фотографии и бумажки, что у меня были, и скинула в карман пуховика.
Тумана стало меньше, появилась вода. У парковки папа снова курил, как будто хотел накуриться на весь день вперед. Когда увидел меня – кивнул глазами. Мы сели, и я расслабленно выдохнула: горячее сиденье, теплая машина.
– Слушай, – папа вцепился бледными руками в горячий руль. – А что такое «глымпинг»?
– Глэмпинг, – я пристегнулась. – Глэмпинг – это когда красиво…
– Но не тепло?
– Тепло тоже. Но в первую очередь – красиво.
– То есть ты тоже не знаешь?
– Ну прям вот так точно – нет, если честно.
– Ну вот, а налепила себе под глаза эти штуки…
Папа, цокнув, достал из кармана телефон и какое-то время изучал что-то.
– Glamour camping, между прочим, – он посмотрел на меня снизу вверх, как недовольный учитель. – Есть даже статья в «Википедии». То есть вот это им, получается, было нужно? У нас просто слова такого не было, Жень. А теперь оно есть! И стало понятно, что и как делать.
Ехали молча. Хотели заехать за кофе, но нашли его только недалеко от вокзала, в пластиковом мягком стаканчике. Там же съели сосиски в тесте и калитку с вишней. Заспанный продавец убирал за кем-то пластиковые тарелки и высыпал с них крошки в рот.
Потом проехали насквозь весь Медвежьегорск и свернули на извилистую гравийку, ведущую через лес. Я написала маме отложенное сообщение, что мы скоро вернемся. Связь то появлялась, то исчезала совсем.
Сначала я смотрела в окно, потом достала конверт с фотографиями. Вперемешку с ними старые, полупрозрачные бумажки, фантики, ошметки сухих листочков и розовых лепестков, детские письма – как открытые, так и даже нераспечатанные. Я вспомнила, что готовилась тогда к экзаменам, а скучающие деревенские писали какую-то ерунду.
– Женя! – папа стал ехать тише. – Смотри.
Перед нами петлял белый заяц. Не убегал в лес, а несся по дороге перед машиной. Папа не разгонялся.
– Главное, что петляет.
– Надо тут ехать очень осторожно, – сумничала.
– Да я понимаю. Ты, когда маленькой была, – всех насекомых спасала. Антон ловил бабочек, а ты их ночью выпускала.
– Я вообще тогда все знала, как правильно.
– Это ты за мамой повторяла.
– Ну уж!
Заяц наконец юркнул в кусты, и папа разогнался снова. Дорога шла серпантином. Я отложила бумаги, потому что стало мутить. Повернулась к папе и увидела, как он сосредоточенно смотрит на дорогу, наморщив мягкий лоб, собрав брови. Я чувствовала, что он волнуется. В сегозерском детдоме папу еще шестилетним выбрала бездетная семья питерских бизнесменов, мои будущие некровные бабушка с дедушкой. Папа говорил – за васильковые глаза, обожженную руку, а еще за то, что мало ругался матом.
В Питере его отдали в лучшую школу, куда он чаще всего ездил с водителем. Выделили ему красивую мальчиковую комнату с машинками и солдатиками, а еще с такими же васильковыми стенами. Папа говорил, что никогда не играл в ненастоящее, – он не понимал смысла игрушек. Рассматривал солдатиков и щупал, но совсем не знал, что с ними делать.
Бабушка и дедушка оставили папе огромный фармацевтический бизнес, который за несколько лет он привел к уверенному банкротству. Продал все, что было, и только после этого как будто и выдохнул.
– Сопливая гора, – кивнул папа в сторону.