Мартьянов, который знал все заводские новости, сказал Веденееву:
- Грушевой-то, начальник литерного...
- А что такое? - спросил Никита Трофимыч.
- Сматывает удочки.
- Как так?
- Говорил давеча при всех: поставят меня на запчасти - уйду к Зотову, на авиазавод.
- А пускай уходит, - холодно сказал Веденеев. - Никто не заплачет.
- В войну, однако ж, соколом парил, - заметил Мартьянов.
- А вот видишь, - поучительно сказал Веденеев, - про войну говорили, что она проявляет людей: кто хорош, а кто плох - сразу обнаружится, с первых дней. А я тебе скажу, что нынешнее время таким же явится проявителем, если не еще покрепче. Новая пятилетка всех переметит: кто творец и созидатель, а кто убогий прихвостень. А Грушевой сейчас, понятное дело, пойдет метаться, искать, где работа полегче да где ордена близко лежат... Его в войну десять нянек нянчили, вот и парил соколом. А по мирному периоду он совершенно не соответствует своему назначению. Пусть уходит с богом к Зотову.
Никите Трофимычу очень хотелось, чтобы Грушевой ушел с Кружилихи.
Не потому, что Грушевой не соответствовал своему назначению. К таким вещам Никита Трофимыч относился философски. Он думал: сколько в Советском Союзе директоров, заместителей директоров, начальников цехов, их заместителей, начальников отделов, главных бухгалтеров, управляющих делами! Сотни тысяч. Мыслимо ли требовать, чтобы каждый из них так-таки и соответствовал своему назначению? Никита Трофимыч считал, что немыслимо.
Вот, например, за его век на заводе сменилось одиннадцать директоров. Тех, которые справлялись с работой, переводили с повышением в другое место. Несправившихся тоже переводили куда-то. С директорами таким же проточным ручьем плыли их заместители. Иногда какой-нибудь заместитель оказывался лучше директора. Был на памяти Никиты Трофимыча случай, когда заместителя назначили директором, а директора посадили заместителем. И что же? Поменявшись местами, они оба прекрасно работали. И через год их обоих перевели с повышением - одного, кажется, в партийный аппарат, другого в ВСНХ (это давненько уже было...).
Никита Трофимыч терпеть не мог Грушевого за то, что тот ходил к Нонне. "Если ты женатый человек, - ревниво думал Никита Трофимыч, - то незачем шляться к незамужним женщинам: одно неудобство, и сплетни, и дурной пример для молодежи". Ему очень не хотелось, чтобы Нонна выходила замуж. Он понимал, что это неразумное, жестокое желание, но не мог его заглушить. Пусть бы жила тут и жила, как вдова Андрея. Иногда он думал, что она, может быть, раскаялась, только из гордости не показывает; раскаялась и оплакивает Андрюшу, и так и доживет до старости, верная его памяти... Если бы это было так! Он бы ее ближе дочери принял к сердцу, наравне с Павлом принял бы.
В один прекрасный день Грушевой позвонил в конструкторский отдел и вызвал Нонну.
- Нонна Сергеевна, - сказал он срывающимся голосом, не поздоровавшись, - вы избегаете меня, не изволите отворять на мои звонки, когда я заведомо знаю, что вы дома... Но я настоятельно прошу вас принять меня сегодня по делу, касающемуся всей моей дальнейшей судьбы...
Она вслушалась: тон ожесточенный, - пожалуй, здесь не пахнет любовным объяснением... Она спросила:
- Может быть, мы поговорим у нас в отделе?..
- Нет! - сказал он. - Избавьте меня хоть от этого. Я не задержу вас больше десяти минут.
- Хорошо, приходите, - сказала она.
Конечно, он пробыл не десять минут, а два часа, - но уж бог с ним: это был его последний визит. Он обрушился на Нонну с отчаянными упреками: она погубила его будущее! Сегодня директор сказал ему, что его цех будет оборудован для массового производства тракторных деталей! Какие-то форсунки... Его цех! Столько раз отличавшийся в годы войны!.. Он будет начальником цеха, производящего форсунки!.. Да как он будет смотреть в глаза людям, которые привыкли уважать его?! Конец жизни, конец всему! И кто это сделал? Она! Она! Которую он боготворил! В пятилетнем плане завода никаких запчастей нет! Директор сказал: "Это инициатива Нонны Сергеевны..."
- Он сказал так? - переспросила Нонна и больше не слушала Грушевого.
Под конец он закричал, что Зотов хоть сейчас возьмет его к себе, что Листопад не имеет права задерживать его черт знает для чего, и выбежал как безумный. Нонна спустилась вслед и заперла за ним дверь, - его уж и в помине не было... Она не думала о Грушевом, она повторяла про себя: "Это инициатива Нонны Сергеевны" - и старалась представить себе голос, который это произнес...
На другое утро к ней в отдел позвонил Листопад.
- Нонна Сергеевна, - сказал он, - здравствуйте, Нонна Сергеевна... Я вас побеспокоил, чтобы сказать вам, что я решил послушаться вашего совета - перевести цех Грушевого на тракторные части.
"Совсем не для этого ты меня побеспокоил, - подумала она, - ты рад, что у тебя есть этот предлог..."
А вслух сказала:
- Очень рада. По-моему, это хорошо.
- Не знаю, - сказал он, - люди не очень-то довольны. Мечтали о большем... как вы. - У него был возбужденный, счастливый голос. - Вот так, значит, Нонна Сергеевна...
- Очень рада, - повторила она.
Она подождала, не скажет ли он еще что-нибудь. И он молчал и ждал, не скажет ли она еще что-нибудь. Но что она могла сказать? Флиртовать по телефону?.. Подождав несколько секунд, она сказала:
- Благодарю вас, Александр Игнатьевич. До свиданья.
- До свиданья, - ответил он.
Вот и весь разговор. Сколько он длился? Минуту?
Как-то раз они встретились в коридоре заводоуправления, на повороте. Она шла быстро, он чуть не наскочил на нее, вздрогнул и забыл поздороваться. Она улыбнулась и прошла. Слыша, как удаляются его шаги за ее спиной, она подумала:
"Так пройдет и зима, и лето, и не будет ничего, что должно быть. Раз это должно быть, зачем откладывать? Я пойду навстречу тому, что должно быть".
Лида Еремина терзала Сашу Коневского по всем правилам жестокой любовной науки.
Как только она заметила, что он влюблен, она сейчас же стала его терзать и ни разу не давала ему пощады. Мальчишек надо терзать, иначе они слишком много воображают о себе.
Если Саша предлагал пойти вместе в Дом культуры или в кино, Лида говорила: