На выходе из лавки меня поймал мальчишка-посыльный и передал письмо от дона Родриго. В письме дон Родриго справлялся о моих делах и спрашивал, не найдется ли у меня времени для короткого визита. Время имелось, и я прямо с новоприобретенным оружием отправилась к нему.
Дон Родриго принял меня, как и в прошлый раз, у себя в кабинете. Он сдержанно ответил на мое приветствие, но я видела, что он рад.
— Неплохая вещь, — оценил он мою алебарду, повертев ее в руках. — Ею хорошо работать против конных. А это, — дон Родриго презрительно кивнул на арбалет, — оружие трусов.
— Я выбираю оружие не по репутации, а по эффективности, — сказала я.
— Вам виднее, Скитающаяся… — Дон Родриго придвинул мне кубок с вином и наконец спросил о том, что его волновало: — Скажите… Вы видели ее?
— Да. — Я сделала глоток вина: — Лаэрнике хорошо устроили, монахини заботятся о ней. Только мне показалось, ее сторонятся. И мать Марита относится к ней с прохладой… Дон Родриго, у Лаэрнике вообще-то есть семья? Родители, сестры, братья?
— Она не помнит, — ответил дон Родриго. — Падре Антонио расспрашивал ее, но у нее не осталось ничего кроме обрывочных воспоминаний. Наверное, это последствия перехода в другой мир, с которыми вы, Скитающиеся, как-то сумели совладать…
Он залпом осушил свой кубок:
— Ей должно быть одиноко в нашем мире. Она теплая, как огонек свечи, и старается всех согреть своим теплом. Но нет никого, кто согрел бы ее. Будьте с ней ласковы, сеньора Илвайри. Идите, и да поможет вам Пречистая Дева.
Он сидел передо мной, какой-то усталый и поникший. И основательно пьяный, как заметила я. О том, почему он пьет, спрашивать было излишне. Да, все в Божьей власти, подумала я. Но может быть, Господь и привел меня сюда, в Сегову, чтобы я смогла как-то помочь этому достойному и уважаемому человеку?.. Поднявшись, я проговорила:
— Дон Родриго, вы не сочтете за невежливость, если я дам вам совет?
— Разве можно счесть невежливостью совет Скитающейся?
— Тогда вот мой совет — не теряйте надежды. И не пытайтесь утопить ее в вине.
— 4-
Так я стала личной охраной Крылатой девы. И первая задача, с которой я столкнулась в своей новой должности — как приспособиться к режиму жизни монастыря.
Подниматься здесь было принято в два часа ночи. В третьем часу служили всенощную, в пятом — утреню, между службами позволялся короткий отдых. В половину шестого проводился капитул — общее собрание, затем обедня. После обедни монахини работали, аббатиса занималась с Лаэрнике, разъясняя ей Библию. В двенадцать наступало время трапезы и дневного отдыха. А с двух до четырех я занималась своими прямыми обязанностями — отводила Лаэрнике к собору, откуда она взлетала, потом гуляла с ней и падре Антонио по городу.
В шесть вечера был ужин. Я ужинала с монахинями, Лаэрнике сервировали отдельно. В половине седьмого мы снова с ней встречались на вечерней службе, а в восемь весь монастырь отходил ко сну. Я не ложилась, оставаясь бодрствовать до тех пор, как монахини не встанут на всенощную. Каждую четверть часа я с заряженным арбалетом обходила внутренний двор — какими бы ни были надежными монастырские стены, через них можно перелезть, и я не сомневалась, что кто-нибудь попытается это сделать.
Лаэрнике посещала почти все службы. Для меня это было нереально — после ночных дозоров надо было хоть немного отдохнуть. Да и днем я предпочитала вместо службы лишний час потренироваться — боевую форму поддерживать было необходимо, ибо дневные прогулки с Лаэрнике по городу являлись отнюдь не развлечением.
Во время прогулок мне приходилось постоянно следить за обстановкой, и не зря — пару раз я пресекла попытки отдельных молодых людей чрезмерно приблизиться к Крылатой. Пока что, слава Богу, дело не доходило до оружия. Одного молодого нахала я усмирила простым болевым приемом, резко вывернув кисть. Это подействовало, пожалуй, сильнее, чем обнаженный меч, — здесь люди имели смутное представление о самозащите без оружия, и мои элементарные навыки рукопашного боя казались им чем-то вроде магии.
Хотя я проводила немало времени рядом с Лаэрнике, поговорить нам удавалось редко. Возле нее постоянно кто-то был — либо монахини, либо падре Антонио. Возможно, я была неправа, но мне казалось, что они пытаются запихнуть ее в какую-то рамку, как картину, помещаемую в качестве украшения интерьера. Но ведь она не картина, а живое существо со своими мыслями, чувствами, внутренней жизнью души… Я вспоминала слова дона Родриго о том, что Лаэрнике должно быть одиноко. Наверное, так и было, но она этого не замечала, с открытой душой стремясь к людям, которые от нее отгораживались незримой стеной. Впрочем, у многих сестер, особенно тех, что постарше, отношение к Крылатой было по-матерински теплое; однако ее внутренний мир их не особо интересовал.