— Ты так часто суешь все под сиденье, мама, — спокойно сказала Надя, когда полиция ушла. — Вот я и подумала, что надо посмотреть — не забыла ли ты там чего-нибудь.
— Солнышко мое! — воскликнула Эйли, прижимая ее к себе. — Ты сожгла эти газеты?
— Разумеется, — невозмутимо отвечала Надя, делая вид, что ничего особенного не произошло, хотя глаза ее за круглыми стеклами очков сияли простодушной радостью.
Лал, которому приказано было оставаться у себя в комнате, прибежал на кухню, горя негодованием. Полицейские унесли его записки по истории — все материалы о восстании Уота Тайлера и о крестьянской войне, по которым он готовился к докладу в школе.
— Ничего, не огорчайся, — рассмеялась Эйли. — Они унесли папины книжки тоже — и Коран, и «Историю французской революции» Карлейля. Ну что ж, этим полицейским полезно узнать, что народ и в прежние времена умел бороться за свои права.
Динни был в бешенстве от новых репрессий. А Эйли по-прежнему считала своим долгом распространять среди населения листовки и брошюры, протестующие против ограничения гражданских свобод, клеймящие действия правительства, которые расчищают путь фашизму и подрывают обороноспособность страны. Эйли объяснила своим детям, почему она считает нужным распространять эти листовки, и попросила Салли присмотреть за ребятишками, если ее арестуют. Динни до глубокой ночи сопровождал ее, помогая распространять запрещенную литературу.
Когда Сэм Маллет, Тэсси Риган, Тупая Кирка, Эли Нанкэрроу и Дэлли собирались, как обычно, поболтать на веранде у миссис Гауг, Салли слышала, как Динни разносил новые законы и правительство. Она знала, что он высказывает такие же мысли и в кабачках и на улице — в разговорах с незнакомыми людьми. Немало мужчин и женщин было уже брошено в тюрьму за речи, далеко не столь крамольные, или за то, что у них была обнаружена какая-нибудь нелегальная листовка вроде тех, что Динни изо дня в день распространял среди рудокопов и их семей.
Динни часто повторял слова Мориса Блэкборна, депутата лейбористской партии, сказанные им в парламенте: «Эти указы издаются для того, чтобы задушить всякую критику действий правительства и его методов ведения войны… Теперь уже нельзя произнести ни слова неодобрения без того, чтобы вас тут же не обвинили, что вы сеете недовольство среди гражданского населения, подрываете его моральные устои и боевой дух».
— Иными словами, Блэкборн говорит, — гневно пояснял Динни, — что «при таких законах всякий, кто отваживается критиковать правительство, рискует головой».
— Берегись, Динни, тебя в конце концов упрячут за решетку, — предостерег его Дэлли.
— Лучше уж оказаться за решеткой, чем сидеть, воды в рот набрав, когда в стране творится такое безобразие, — отвечал Динни. — Разве мы не для того вступили в войну, чтобы разгромить фашизм? Разве Билл Гауг и Перт Моллой, два наших самых популярных коммуниста, не сражаются в первых рядах австралийского экспедиционного корпуса? Так на кой же черт эти указы? У нас хотят создать полицейское государство — вот чего у нас добиваются. Это гитлеровские штучки.
— Да, они уже до того обнаглели, что засадили в тюрьму такого дряхлого старика, как Джон Колмен, и только за то, что у него нашли какую-то старую газету, изданную бог весть когда, — задумчиво проговорил Сэм Маллет.
— Да и ордер-то на арест был выписан на сына, а в тюрьму на четыре месяца запрятали отца, — вмешалась в разговор Салли. — Я давно знаю стариков Колменов. Они вырастили и воспитали хороших детей, и другую такую порядочную, честную, дружную семью, пожалуй, не скоро сыщешь. Один из сыновей — коммунист. Подумать, до чего у нас дело дошло! Старика отца сажают в тюрьму только за то, что кому-то неугодны мысли его сына!
— Теперь уже стало преступлением сказать или написать что-нибудь хорошее о Советском Союзе, — пробормотал Тупая Кирка.
— Или «дать повод предположить», что ты недоволен новыми указами, — буркнул Динни.
— Черчилль заявил, — заметил Сэм Маллет, — что английское правительство отменило чрезвычайные законы, как «противные духу английского народа, его чувству чести и справедливости».
— Что верно, то верно, — подтвердил Динни. — В Англии правительство пошло на попятный. Теперь только «распространение ложных слухов с целью содействия врагу или подрыва обороны страны» наказуется там законом. А у нас форменный террор. Если кто-нибудь мешает нам успешно вести войну, так это само правительство. Чемберлену не удалось одурачить английский народ, как он ни старался, и господа мензисы и компания тоже, я думаю, не долго будут втирать нам очки.
Салли была возмущена и взволнована всем этим не меньше других, и все же ей хотелось, чтобы Динни, Эйли и еще кое-кто из товарищей перестали распространять запрещенные листовки и газеты.
— Лбом стену не прошибешь, — говорила она сварливо. — Толку от этого все равно не будет.
— Но это наш долг, мама, — убеждала ее Эйли. — Билл ждет от нас, что мы будем бороться. Когда творится такое зло и несправедливость, мало сидеть и возмущаться, нужно действовать, сопротивляться. Если бы с репрессиями не велась борьба, люди никогда ничего бы не достигли.
И все же ей не удалось убедить свекровь. Салли брюзжала и злилась на всех: на правительства союзных держав — за то, что их войска терпели поражения вследствие ошибок и непригодности своих руководителей; на Эйли с Динни — за то, что их отношение к войне так резко менялось… Она окончательно запуталась и не знала, что и думать.
Билл по-прежнему сражался в Северной Африке. В пустыне шли бои. Санитарный транспорт доставил а Австралию сотни раненых. Салли жалела, что не может стать медицинской сестрой, — она была слишком стара, чтобы поступить на курсы. Однако, не долго думая, она отправилась к большому и довольно ветхому бревенчатому, крытому гофрированным железом зданию, которое стояло в Калгурли с незапамятных времен, а сейчас служило военным госпиталем, и предложила свои услуги: мыть полы, выполнять любую работу, в какой может встретиться нужда.
Теперь два раза в неделю по утрам Салли терла и скребла полы в госпитале. Порой она, кроме того, помогала стряпать обед для воинских частей, проходивших через Калгурли и направлявшихся в военные лагеря на востоке или на побережье. И все же это не помогало ей заглушить в себе чувство беспокойства и неудовлетворенности. Все время у нее было ощущение, словно она увиливает от чего-то важного. Но она не могла разобраться в своих чувствах, пока Динни не сказал ей однажды не без некоторого раздражения:
— Нога у меня забастовала. Не смогу пойти ночью с Эйли. А пустить ее одну расклеивать листовки не хочется. Вам бы следовало помочь ей, мэм.
— Мне? Я не коммунистка, — неуверенно пробормотала Салли.
— И я не больше коммунист, чем вы, — возразил Динни. — Старый лейборист, и только. Но это не значит, что можно сидеть сложа руки и смотреть, как народ лишают прав.
— Хорошо. Я пойду с Эйли, — с запинкой проговорила Салли.
Но Эйли стала отговаривать ее.
— Нет, нет, это не годится, ты не должна подвергать себя опасности, мама, дорогая, — сказала она. — Я и одна управлюсь.
— Если бы Том или Билл были сейчас здесь, они бы пошли с гобой, — сказала Салли упрямо. — Их нет — значит, пойду я.
И она побрела следом за Эйли по пустынным улицам. В сумке, с которой она обычно ходила на базар, на этот раз была спрятана банка с клейстером и большая кисть, а Эйли несла листовки, изобличавшие беззаконные попытки правительства лишить австралийский народ его исконных демократических прав. Салли стояла на страже, пока Эйли лепила листовки на заборы, на телеграфные столбы, на спинки скамеек на бульварах, на глухие стены зданий вблизи рудников. Когда вдали появлялся какой-нибудь запоздалый прохожий, они прятали листовки и банку с клеем и спешили прочь.
— Если кто-нибудь остановит нас и спросит, что мы делаем на улице в такой поздний час, имей в виду, что мы ходили навещать больную приятельницу, — сказала Эйли.
— Кого же именно?