В том первом боевом полете к Валентину пришла и его первая победа: их группа потопила крупный транспорт.
На фронте молодые летчики быстро мужали, становились суровыми, сосредоточенными, не по годам взрослыми. Первая победа позволяла им не только испытать радость, но, прежде всего, самоутвердиться, почувствовать уверенность в себе, поверить в свое оружие. Первая победа – как удачный аккорд в музыке. И Полюшкин после первого удачного боевого вылета раскрылся как великолепный воздушный боец. Он летал, казалось, не замечая усталости, и постоянно просил, требовал: летать, летать, летать… Пять раз он приводил самолет на аэродром подбитым. Однажды его торпедоносец приземлился с 52 пробоинами. Техники осмотрели машину и ахнули: оторван кусок руля глубины, перебита вся внутренняя проводка.
– Ты что, Валентин, на энтузиазме прилетел?
– Ничего, – отмахнулся тот, – сейчас полечу добивать фрицев… Разрешите, товарищ капитан, вылететь на другой машине?
– Остынь, отдохни, – пытался отговорить его Мещерин. – Есть кому лететь и кроме тебя.
– Разрешите, товарищ капитан! Они же тут, совсем близко!.. Только туда и обратно… – Он упрашивал так настойчиво, что отказать ему было невозможно.
В воздухе Полюшкин бы неудержим. Что интересно, в его действиях не было шаблона. Он не повторялся. Умел мгновенно схватывать расположение кораблей в конвое и находить в нем слабые места, плохо простреливаемые пути подхода. В атаке и выходе из зоны огня он делал резкие повороты со скольжением, и вечером, подводя итоги боевой деятельности за день, мы всегда убеждались, что сегодня он действовал не так, как вчера, что опять применил что-то новое, свое. Он был безгранично увлечен своим тяжелым и опасным делом. Казалось, что ему неведомо чувство страха. Как-то при подходе к цели у него прямым попаданием разворотило левый мотор. Еще не поздно выйти из боя и попытаться дотянуть до аэродрома. Но Валентин не свернул с боевого курса, на одном работающем моторе он вышел на транспорт и потопил его. И лишь после этого взял курс на свой аэродром. Механик Зац осмотрел машину и волосы у него встали дыбом – он насчитал около 300 осколочных и пулевых пробоин. Просто удивительно, что никто из экипажа не пострадал.
После чествования наших Героев и сбитого Позником «юнкерса», первая половина марта подарила нам еще один радостный день. Группа торпедоносцев – Башаев, Кулинич, Петров и Полюшкин – потопила 4 крупных транспорта общим водоизмещением 30000 тонн. На долю экипажа Полюшкина достался «восьмитысячник». Истребители прикрытия, сверху наблюдавшие разгром вражеского конвоя, не пытаясь сдержать восхищенные, кричали по радио открытым текстом:
– Молодцы, торпедоносцы! Ну, молодцы!
На командном пункте, на самолетных стоянках – всюду специальные боевые листки, плакаты с именами победителей. Вечером каждому экипажу преподнесли именные торты. И, как нельзя более кстати, на базе оказалась московская концертная бригада. Артисты мастерски вставили в свои куплеты фамилии отличившихся, и весь концерт словно посвятили героям дня. Здорово получилось!
А следующий день едва не кончился для экипажа Полюшкина трагически. 13 марта он вылетел ведомым у своего боевого друга Виктора Кулинича. Погода – «балтийская», сплошной туман. Все же разведчики, обнаружившие вражеский конвой, не подкачали, их данные оказались абсолютно точными. Торпедоносцы дерзко, с ходу атаковали и потопили транспорт. Однако самолет Полюшкина получил над целью повреждение – пробило бензобак центроплана и фюзеляж. Бензином облило штурмана Яковлева и стрелка-радиста Плеханова, Казалось, пожар неминуем. Только – не пожар! Хуже пожара ничего не бывает… Но Полюшкин не растерялся, он перекрыл поврежденный бензобак и продолжал полет. Кулинич не оставил товарища в беде. Он все время летел немного выше и сзади, прикрывая Полюшкина от возможного появления вражеских истребителей, подбадривал, давал советы. Приземлились благополучно.
– Ну, пронесло… – выдохнул Плеханов, снимая лямки парашюта.
Часть 12
Есть сотый!
Чем скорее мы приближались к полной победе над гитлеровским фашизмом, тем яростнее, ожесточеннее сопротивлялся противник. Сейчас написано много книг о том, какой дорогой ценой человеческих жизней было заплачено за взятие твердыни прусской военщины – города и крепости Кенигсберга. Напряжение боев на фронтах остро ощущали и мы, авиаторы. Каждый день боевой работы оборачивался бессонными ночами для технического состава, потому что израненные машины требовалось вводить в строй в сжатые сроки. Передо мной – выписка из рапорта старшего инженера полка Яковлева. В нем сообщается, что из девяти вылетавших на боевое задание самолетов получили значительные повреждения шесть (пулевые пробоины в фюзеляже и плоскостях мы теперь в расчет не принимали) : »…самолет № 18 – два прямых попадания снарядов в моторы; № 19 – пробито левое крыло; № 26 – прямое попадание снаряда в фюзеляж; № 23 – на посадке сложилось переднее колесо, при ударе о землю сорвалась с держателей торпеда, сработал двигатель, торпеда проползла по земле, но не взорвалась…» Техники, труженики войны, низкий поклон вам! Холодными и мокрыми мартовскими ночами, по колено в грязи и жидкой снежной кашице, при скудном освещении и без каких-либо средств механизации они чинили и латали, паяли и клепали, переносили на своих плечах и меняли неподъемные детали и агрегаты – лишь бы к утру самолет был готов к вылету.
18 марта из 15-го разведывательного авиаполка поступили данные о движении вражеского конвоя. Кое-что следовало уточнить, и я решил произвести доразведку. Кого послать?
– Астукевича? – предложил Иванов. За нашими доразведчиками в полку прочно закрепилась слава «непробиваемых», их уважительно называли «железными парнями», учитывая их умение действовать в одиночку, готовность отражать атаки «мессеров», вести длительное наблюдение, постоянно подвергаясь обстрелу зениток. Командир звена Астукевич, его штурман И.Т. Лобуко и стрелок-радист Левшин принадлежали к касте «непробиваемых».
– Привяжитесь к конвою и вызывайте ударную группу. наведите самолеты на цель и зафиксируйте результат удара, – поставил я задачу экипажу.
Астукевич отлично справился с делом. Он быстро отыскал конвой, выходивший из Данцигской бухты курсом на северо-восток. Ну, ясно, гитлеровское командование опять решило подбросить подкрепление и боеприпасы своим войскам, засевшим в Курляндии. Я принял решение поднять группу из десяти самолетов и сам повел ее на задание. С нами вместе поднялась и эскадрилья истребителей прикрытия. Атака была успешной. Мы потопили три крупных транспорта, сторожевой корабль, один транспорт повредили. Отмечено прямое попадание бомбы в легкий крейсер. Без потерь, в приподнятом настроении возвратились мы на аэродром.
Вскоре после нашего возвращения, на командный пункт зашли Добрицкий и Иванов. Оба, переглядываясь, загадочно улыбались. Я с недоумением смотрел на них:
– Ну, чего в молчанку играете?
– Сам не догадываешься? – спросил Добрицкий.
– Я же не ясновидец. Объясните, в чем дело.
– Пришли ознакомить вас с нашей «бухгалтерией» – посерьезнев, пояснил начальник штаба. – Сейчас зафиксировали сегодняшние трофеи – и вот результат, – он положил передо мной лист бумаги, испещренный датами, фамилиями и цифрами. – Это учет потопленных нами кораблей. Как видите, подходим к сотне.
– Не может быть! Неужели? – вырвалось у меня, а губы сами расплылись в улыбке. – Это же здорово!
– Эту новость, я думаю, надо довести до всех, – сказал Григорий Васильевич. – А когда будет сотый – отпраздновать. – Ероша пятерней свою курчавую шевелюру, он задумчиво смотрел в окно на взлетно-посадочную полосу, по которой после короткого разбега уходили в небо истребители. В уголках глаз его сбежались морщинки, и я знал, что мысленно он уже прикидывает план предстоящих мероприятий.
Партийная, комсомольская организации под руководством Добрицкого развернулись вовсю. Самолетные стоянки, землянки, где жили люди, столовую украсили плакаты, показывающие итоги нашей боевой работы, а также призывы: «Даешь сотый!» Агитаторы проводили беседы; выступали перед своими товарищами и ставшие уже ветеранами полка Н.И. Конько, Герои Советского Союза Александр Богачев, Михаил Борисов, Иван Рачков. Своеобразное соревнование развернулось среди техников, механиков, мотористов – каждому хотелось, чтобы «сотого» потопил непременно его экипаж.