Вот и на этот раз, когда Митро и Элек останавливали машину, выбирались поснимать горы, себя на их фоне и опасную полоску узкой дороги вдоль бездонного обрыва, всё не мог никак преодолеть страх в ожидании атаки с неба. Тогда орёл появился неожиданно и бесшумно, тогда своей добычей он выбрал оленя. А если сейчас ему по вкусу придётся человек? Вот схватит и утащит в небеса одного из этих парней...
Смотрел со стороны, как они дурачатся, позируя на камеру, как смеются, толкая друг друга шутливо на пластиковые перила защитного ограждения вдоль уходящей вниз пропасти. Сам предпочитал оставаться в машине, нервно кусая губы и стискивая кулаки.
В одну из таких остановок Лорэйн тоже решила выйти размять ноги, осмотреться и сделать пару снимков на телефон. Открыв дверцу, позвала с собой:
– А ты что же, не хочешь пойти?
– Нет. Я, лучше, тут побуду. Я не хочу... И ты, Лор, осторожней там, хорошо?
Она просто в ответ фыркнула громко, пожала плечами, не понимая ни страха его, ни тревоги. Да и сам он себе удивлялся.
Странное дело, ведь сам добровольно отправился в горы, в тот самый посёлок, где крылатые издавна, можно сказать, бок о бок с людьми живут. Сам поехал – это что! Так ещё и девушку свою потащил с собой! К чему тогда сейчас этот страх за неё и беспокойство?
Но в посёлке почему-то никогда не было так страшно, как на этой дороге. Там страха не было. А здесь чувствуешь себя как на ладони в чужой враждебной среде.
И ведь отсидеться всю дорогу в машине всё равно не получилось, пришлось уступить ребятам, когда они буквально потребовали указать точное место аварии, рассказать на камеру под запись всё, что случилось в тот страшный день.
– Держись естественно и просто... – посоветовал Элек, пока Митро снимал горы вокруг, обрыв и уходящий вниз край отвесной скалы, задержался при съёмке того самого карниза, а потом перевёл камеру на небольшую металлическую табличку, о размещении которой в своё время настояла тётя Модин.
Каждый раз, когда она отвозила Эда в гости к Лиззи Кимли, они останавливались тут, и тётя бросала на дно пропасти букет роз, а ленточку от него привязывала к решётке защитного ограждения рядом с табличкой. Старую ленту, выгоревшую на солнце и промытую дождями, она отвязывала сама же и, аккуратно смотав, забирала с собой.
«Ну вот, когда планировал ехать, хотел же в цветочный магазин завернуть, купить белые розы... их мама любила больше всего. Но все планы полетели кувырком! И теперь вот... с пустыми руками здесь...»
Долго смотрел на памятную табличку, на выгравированные имена родителей, на свою фамилию, не сразу заметил, что Митро снимает его на камеру всё это время, возмутиться хотел, но только глаза отвёл, отвернулся ко всем спиной.
Семь лет будет в августе, когда случилось всё, а сердцу больно по-прежнему. И временами такое горькое чувство одиночества, вселенского прямо, накатывает. Какими словами это можно передать? И потерю свою, и одиночество это, и горе?
А тут сам добровольно решился прошлое своё разворошить, да ещё и перед чужими людьми, да на камеру.
Но и Элек, и Митро на время съёмки всю дурашливость свою отбросили, задавали вопросы деликатно и осторожно, просили показывать и объяснять по ходу дела всё, что было и как, и чем оно закончилось в итоге. Митро под конец и табличку заснял, и прошлогоднюю ленточку от букета.
Энделл уже в последний момент отвязал её и сунул в карман, точно принял от тёти Модин её эстафету, а мысленно сам себе пообещал к годовщине приехать сюда и привезти белые розы, не полагаясь на память тёти и её постоянство.
Лорэйн всё время съёмки держалась в стороне, так, чтобы даже случайно не попасть в кадр. Энделл не хотел думать, что ей настолько всё равно, и не ошибся. Когда возвращались к машине, она украдкой поймала его за руку, чуть придержала, шепнув на ходу:
– Ты молодец. Хорошо держался. И в кадре отлично выглядишь. Ну и вообще тоже...
Последние слова прозвучали многообещающе. Что значит, тоже? И вообще? А может, она просто видела его растерянность и смущение, и решала приободрить?
А когда усаживались в машину, и Энделл придерживал распахнутую дверцу, Лорэйн заметила с нескрываемым упрёком:
– Мне ты не рассказывал, что самоубиться хотел... там, на том краю... И что ты почти три дня там провёл...
Энделл настолько смутился, что даже ответить никак не смог, лишь плечами пожал.