Энди зажмурился, уткнулся лицом в руки, высоко ухватившиеся за сиденье, чувствовал пальцами, как кожи рук мягко касаются волосы матери. Она рядом! Она тут, и она продолжала кричать, визгом своим перекрывая и звук сработавшей автоматики принудительного торможения, и громкое хлопанье здоровенных крыльев, и протяжный вопль то ли оленя, то ли чудовищной птицы.
А потом Энди почувствовал, что они все трое падают, падают вниз, и ветер ударил в лицо, а потом что-то с силой толкнуло его в грудь, швыряя спиной вперёд. Он не открывал глаз, того, что будет сейчас, он не хотел видеть. Он закрывал глаза ладонями, чем-то больно тыкая себе в глазницу и в переносицу. Он тоже кричал, но не так громко и не так долго, как до этого кричала мама. Он решил для себя сразу: умирать буду молча и, значит, быстро. Мучиться не хотелось. Но хорошо хоть, что это будет со всеми, и мама и отец будут с ним, и им не придётся больше хоронить своего второго ребёнка.
Он ждал удара... ждал всё это время падения. Так сильно и мучительно ждал последней в своей жизни боли, что не выдержал и потерял сознание. Так и не понял, почему: от боли, от страха, от ожидания. Или от всего сразу. Просто отключился – и всё!
Глава 2
ГЛАВА 2
Это был конец. Я понял это сразу... Нет! Не сразу. Чего уж тут врать? Самому себе врать – самое последнее в жизни дело.
Наоборот! Когда глаза открыл и небо увидел – тёмное такое, каким оно поздним вечером бывает – а в нём облака, мелкие такие повторяющиеся барашки, розовые от заката и нежные, понял одно: живой! Живой всё-таки! Энделл Аккуин живой до сих пор!
Понял это и первым делом чуть не заорал от радости. Но не заорал, хоть и открыл рот, но не смог почему-то. Просто лежал дурак дураком с открытым ртом, дышал им, как собака, и слушал сам себя и собственное дыхание. И этот звук оставался единственным в мире, звук вдыхаемого в горло воздуха, тот характерный шелест, который знают все на свете. Его ни с чем другим не спутаешь.
Я не сразу понял, что лежу на спине. Уже и облака сместились левее, и небо похолодело. Да и сам я начал ощутимо зябнуть. И я позвал:
– Мама... папа... вы... вы рядом, да?
Голос... Я не слышал и сам свой голос, и они, наверное, тоже не могли меня слышать. Я начал шарить рукой рядом с собой. Тихо так и осторожно одними пальцами. Как парализованный, очнувшийся через много лет. А может, я и сам был тем самым парализованным и только сейчас вот пришёл в себя после долгой комы?
Моя правая рука не чувствовала ничего, и пальцы отказывались слушаться. Я медленно, очень медленно потянул её к себе, к лицу, мне так хотелось увидеть глазами, что с ней.
Телефон... свой собственный телефон, намертво зажатый в пальцах, узнал не сразу. Долго смотрел на своё отражение в чёрном плоском экране. Смотрел, узнавая с трудом отдельные детали лица: нос, глаза, подбородок, губы. Вроде, моё, знакомое как будто, но в целом...
Вспомнил всё случившееся резко, одним эпизодом в несколько промелькнувших секунд – и тут же дёрнулся вскочить на ноги с криком:
– Мамочка! Мамочка! Мама...
Сил хватило лишь на то, чтобы сесть, подтянув одну ногу. И боль во всём теле чернотой перед глазами встала. Пелена эта качалась, пульсировала багровыми вспышками, но постепенно пропала. А вот боль осталась. Болела голова, болело в груди при каждом вдохе и выдохе, болело всё тело и там, и тут. Но хуже было другое – я был жив! И я был один! Совершенно один на краешке узкого каменного карниза, и места на нём едва хватало, чтобы лежать, вытянувшись в полный рост, мне, не самому рослому и крупному подростку.
А мама... а папа где же? Что сталось с ними? Живы ли они?
Я снова лёг, иначе вниз за край каменного обрыва я бы никогда не решился глянуть. Я знал уже, что там будет. Там будет глубина. Там будет ужас новой могилы. Оттуда вверх тянулся столб чёрного дыма – я не был дураком, чтоб не понять, что это значит. И я не хотел глядеть вниз. Я не хотел подползать к самому краю. Я не хотел...
Я не хотел жить! Я-не-хотел-жить!!!
Я прыгну сейчас следом! Я догоню их! Я буду рядом! Мы будем рядом! Вся семья Аккуин будет рядом. Пускай нас так и найдут вместе... или не найдут никогда, и пускай наши кости, смешавшись, следующие сто лет лежат на дне этого проклятого ущелья.
Мне всё равно, что будет потом. Я одного лишь хочу – быть рядом с вами. Мамочка родная, родная моя мамочка... Я всегда тебя любил. И папа... Папочка мой... Мой – и ничей больше!