Или её? Да, это была та самая огромная птица. Она медленными кругами парила в небе точно надо мной. Круг за кругом. Круг за кругом.
Резкие взмахи распластанных крыльев ловили потоки тёплого ветра, удерживая эту монструозную тварь на одной высоте.
Я понял вдруг: она ждёт, когда я умру, чтобы сожрать меня со всеми моими изломанными костями. Она давно бы уже это сделала, но карниз узкий, такой громадине на таких крылищах здесь не развернуться. Она ждёт, когда я свалюсь вниз, там на склоне, где места побольше, жрать меня ей будет гораздо удобнее.
Ну нет! Не дождёшься, тварь! Это из-за тебя всё случилось! Они погибли из-зи тебя, мои мама и папа. А теперь ты ждёшь и меня, чтобы затолкать в свою ненасытную огромную глотку. Нет уж! Хватит с тебя того несчастного олешка! А я тут останусь, и ещё посмотрим, у кого терпения больше.
При таких мыслях умирать внизу под скалами мне уже расхотелось. Валяться где-то там, переломанным до неузнаваемости, окровавленным и мёртвым? Чтоб эта тварь жрала меня по кускам? И если маму и папу всё же когда-нибудь найдут в машине, то от меня-то к тому времени ничего не останется. Меня сожрёт вот эта вот здоровенная птица. Пережуёт и затолкает в зоб... Или птенцам своим перетаскает по кускам в гнездо, и они меня будут жевать...
Я вдруг очень хорошо, до деталей, до дурноты, представил эту картинку – себя мёртвого, свои руки и ноги, слабые, как у тряпичной куклы, – и меня чуть не стошнило. Было бы чем, но желудок со вчерашнего дня был пуст, и ничего съедобного на этом каменном карнизике мне не найти.
От безрадостных мыслей отвлекло внезапно вспомнившееся уточнение: у птиц нет зубов. Наверняка и у этой твари громадной и её детишек их нет тоже. Быть пережёванным мне не грозит. Ну, что ж, хоть что-то радует!
Кажется, она так и кружила надо мной весь этот день, никуда не отлучаясь. Поначалу я боялся даже глаза закрыть, чтоб она не приняла меня за мёртвого. А вдруг она всё же попытается добраться до меня прямо тут, попробовать, так сказать, на зубок?
Но быть всё время начеку оказалось выше всех оставшихся сил, незаметно для самого себя я начал вырубаться. И это были то ли сны, то ли обмороки с цветными картинками. Возвращаться в явь мне хотелось всё меньше, а когда я не спал, я следил за птицей над собой. А она всё так же продолжала кружить. Круг за кругом. Круг за кругом.
Ну, ладно я не мог никуда деться с этого треклятого карниза. Если только вниз головой, вслед за мамой и папой, к ним поближе. Но она-то... Она не оставляла меня ни на миг. Временами я слышал её протяжный плачущий крик, больше похожий на призыв или на плач. Да, на горестный такой плач, способный разорвать сердце любому. Но не мне!
Я всё время, пока был в сознании, помнил главное: это вот эта вот тварь крылатая виновата в гибели моих родителей. Конечно, умом я понимал: она просто охотилась, хотела есть сама или добывала еду для птенцов. Авария на дороге произошла случайно. Папа не удержал руль, трасса узкая, в горах такие несчастья, должно быть, случаются сплошь и рядом. Всё это ясно! Всё понятно! Но...
Но родители мои теперь мертвы! Их нет! Просто нет! А я... У меня с собой лишь разряженный телефон, у меня сломана рука и, кажется, пара рёбер тоже. И значит, я тоже скоро умру. Через день или два, или через неделю. И во всём виновата она! Она!!!
Как можно проклинать безмозглую тварь? С крыльями и в перьях... Да в ней мозгов не больше, чем в курице, которая несёт нам яйца на завтрак. соберусь, и решусь на последний в своей жизни шаг и полёт в бездну?
Но всё произошло совершенно по-другому. Так, как я в своих мечтах и мыслях даже представить не мог.
На утро третьего дня меня спасли люди. Как это было и как меня смогли заметить с края дороги, я не мог ни видеть, ни знать, ни вспомнить даже спустя время. Я просто очнулся в одноместной палате ближайшей больницы на второй день после того, как меня спасли.
Говорили, я бредил. Всё твердил про какого-то монстра, крылатого огромного монстра... про чудовище, которое хочет меня сожрать. Но сам я не помнил ничего.
И память о самой аварии, о тех днях на карнизе скалы, о близкой смерти и об огромном орле, кружившем надо мной с терпением алчного стервятника вернулась ко мне спустя полгода. Имя своё и фамилию я вспоминал всю первую неделю после возвращения в мир людей, а ещё через неделю за мной приехала моя тётя Модин, сестра мамы.