В такой весёлой атмосфере и работа спорилась. Я осваивала мудрёную науку вязания варежек, старательно выводя петли под руководством Алины. Но провязав рядов тридцать, задумалась: почему уходит так много ниток? Чем дальше шла работа, тем явственнее становилось ощущение, что расход пряжи слишком велик. Когда посчитала, сколько уходит на одну варежку, в сравнении с тканым полотном, пришла к выводу — вязаное изделие требует в три раза больше материала.
— Алина, а если не вязать, а ткать, а потом просто сшить варежки? — озвучила свою мысль, отложив спицы.
— В теории — можно, но ткань будет плотнее и не такой эластичной, — задумчиво ответила она.
Мы решили проверить. Взяли кусок уже вытканного полотна, сложили его вдвое и попробовали выкроить варежку. Получалось грубее, чем вязаное изделие, но плотнее и теплее.
— Если внутреннюю сторону немного размягчить, размять руками или потереть, она будет мягче, — заметила Лиза, проводя пальцем по ткани.
— Это называется ворсование, — вставил Лев Аркадьевич, который наблюдал за нашими манипуляциями. — В старину сукно так делали, отчего оно становилось теплее.
— Ну вот! Тогда даже резинку можно не вязать, а просто сделать манжету на завязках или с напуском, — подытожила Маргарита.
Эксперимент показал, что такой метод имеет смысл. Варежки получались не такими податливыми, но более экономными с точки зрения расхода материала. Пусть пока мы не умели ткать идеально, но зато нашли более рациональный способ утеплиться.
В то время как мы возились с варежками, Лев Аркадиевич дошивал первые меховые сапоги.
Он не один вечер работал над ними. С осторожностью, долго рассматривал материалы, что были в запасе. На первые сапоги пошла часть медвежьей шкуры. Толстый мех должен был греть, а подошву он сделал из самого плотного участка шкуры, который нашёл.
— Всё равно быстро протрётся, — заметил Алексей, наблюдая за процессом. — Поэтому я её укреплю, — хмыкнул Лев Аркадьевич.
Он притащил из наших запасов резиновый коврик из моей машины и выкроил из него подмётки. В итоге получилось нечто среднее между мокасинами и унтами.
— Теперь хоть на охоту можно выйти, — прокомментировал Павел, трогая готовый сапог с рифлёной подошвой.
Оставалось проверить в деле. Когда Лев Аркадьевич впервые вышел на улицу в новой обуви, все ждали его вердикта.
— Тепло, — удовлетворённо кивнул он. — И ноги не скользят.
Все зааплодировали, а Никита тут же объявил:
— Лев Аркадиевич, с вас выкройки на всех! Будем шить сразу для всех. В летней обуви скоро без пальцев останемся.
***
Мороз принёс ещё одну проблему. Источника больше не было.
На второй день, пробираясь сквозь снежные заносы, мы долго не могли определить, где именно скрывается наш источник. Сугробы сравняли ландшафт, стерев привычные ориентиры. Пришлось копать в нескольких местах, в надежде наткнуться на воду.
Но под плотным покровом снега нас ждало лишь разочарование — толстая ледяная корка. Её можно было разбить, но даже если добраться до ручейка, слабого потока воды явно не хватило бы, чтобы утолить нужды всей группы.
— Ну и что теперь? — раздражённо спросил Гена, стукнув сапогом по снегу.
— Снег топить, — пожала плечами и погнала домой Илюшку. Тот на снегу изображал ангела. Вот кому много снега в радость.
На печи теперь постоянно стоял самый большой казан, в котором белая масса медленно превращалась в воду.
— Маловато будет, — пробормотал Матвей, глядя на то, как снег оседает, оставляя на дне котла всего сантиметров десять жидкости.
Чтобы получить хотя бы ведро воды, приходилось перетаскивать внутрь десятки килограммов снега. Теперь это стало обязанностью тех, кто следил за печкой. Так и заснуть в ночное дежурство было меньше шансов.
— Пить можно, но… — Лев Аркадиевич взял ложку, попробовал. — Вкус пресный. В нашем родничке вода вкусная была, сладкая. Пьёшь и не нарадуешься.
— Потому что минералов нет, — заметила я. — Можно попробовать добавлять золу. Зато чистая. Можно пить без опаски, не переживая, что вместе с водой проглотим целый коктейль из тяжёлых металлов, свинца и прочих элементов из таблицы Менделеева, как это бывало в нашем мире, особенно в городах.