Спали прямо в общей комнате. Мужчины кашляли во сне, метались, бредили. Я носилась с тряпками, с чаем, с шкурами. Иногда казалось, что сама вот-вот упаду от усталости, но не позволяла себе сдаться. Меня преследовало ощущение, если я сломаюсь, всё рухнет.
Тимур был моим спасением. Он стал моей второй парой рук. Молча и точно делал, что я просила. Дрова таскал, воду носил от источника, который разморозился и снова журчал чистой водой, помогал переодевать больных. Даже с Надей сидел, когда мне нужны были две руки. Надюша, к стати, оставалась здоровенькой, несмотря на то, что в доме циркулировала инфекция.
Однажды вечером, вытирая мокрое лицо Матвея, я вдруг поняла, что температура у него начала спадать. Это было как свет в конце тоннеля. Ещё через день начал понемногу подниматься Никита. Следом на поправку пошли и другие.
Полторы недели пролетели как в горячечном бреду. Я не помнила, когда ела или спала. Всё время перемещалась между людьми. Дышала с ними в унисон, искала глазами, кто следующий закашляет, кто застонет.
Но болезнь начала отступать. Люди были слабые, измождённые, но начали подниматься. Наступил день, когда я позволила себе не думать ни о чём, просто сидеть и смотреть на огонь. Тимур подал мне кружку с рябиновым отваром и сел рядом, молча. Мы ничего не говорили. Молчали, но знали — кризис миновал.
— Почему вы не заболели? — тихо спросила Лиза, подходя сзади. — Вы ведь были с нами в тесном контакте.
— Не знаю, Лиз. Может, просто повезло.
Но внутри, глубоко, я всё отчётливее ощущала: этот мир продолжает нас менять. Тихо, незаметно, но неотвратимо. Всё началось с того, как волки поранили меня и Тимура. Тогда наши раны зажили слишком быстро, а теперь, когда почти все слегли, только мы с ним остались на ногах. И Надя... она принадлежит этому миру с самого начала. Спокойная, крепкая и развивается быстро.
Я всё чаще ловила себя на мысли, что изменения происходят не только с телом, но и с восприятием, с самим сознанием. Мы стали выносливее. Терпеливее. Сдержаннее. Иногда мне казалось, что даже чувства обострились — я слышала дыхание другого человека в соседней комнате, замечала слабейшие оттенки запахов, различала интонации голоса там, где раньше не обратила бы внимания.
Может, всё это мне казалось в замкнутом пространстве дома. А может — правда. Никто из нас уже не был прежним. И только время покажет, в кого мы в итоге превратимся.
Глава 26. Переезжаем?
Баня снова принимала гостей. Её протопили основательно, по-хозяйски, заблаговременно подготовив воду и проверив прочность подпорок. Камни, выложенные в глиняном коробе на печи, раскалились, и когда их окатили водой, воздух наполнился плотным горячим паром. Он мягко стелился по скамьям, обволакивая кожу.
Мы снова могли нормально вымыться — не в торопливых обтираниях у печи, а полноценно. Настоящее, глубокое мытьё.
По телу прокатилось предвкушение. Не из-за жара, не из-за пара, а от самой возможности — просто быть чистыми. Тело обретало лёгкость, мысли — ясность. Женщины сменяли друг друга, обдаваясь водой, растираясь мылом, смеялись, плескались в тазу. Запахи хвои, прогретого дерева и пара создавали вокруг ощущение уюта.
Алина с Надей зашли в баню позже всех, когда жара почти не осталось, а пар стал мягким и влажным. Маргарита вновь сменила воду в тазу. Илона помогала Алине — та медленно опускалась на лавку, прижимая к груди Надю.
Илона аккуратно омыла дочь с такой нежностью, что у меня в груди что-то отозвалось. Смотреть на неё с Надей было странно трогательно.
Кто бы мог подумать, что когда-то резкая, эгоистичная Илона станет такой спокойной и внимательной матерью. В прежней жизни, пожалуй, этого бы не случилось. Там, в цивилизации, вокруг неё с первых дней суетились бы няни, гувернантки, врачи и консультанты. Забота распределилась бы между другими — более опытными, профессиональными, но не чужими для Наденьки людьми. А Илона осталась бы на привычной ей вершине, отстранённой и холодной, даже если бы Соболев-старший развелся с ней и там.