— Условие одно, — сказал Татигас не задумываясь, будто заранее приготовил ответ, — возьмешь на себя уплату ясака.
— Как это — возьму? Тут и брать нечего, хочешь не хочешь, а ясак ходит следом неотступно, как тень.
— Я говорю не о том ясаке, который наложат на твое племя. Его так и так придется платить. Сам не заплатишь — баскак выжмет. Речь идет о том, что ты возьмешь на себя и ясак юрматынцев. Ясно?
Шакман вытаращил глаза. Услышь он такое при других обстоятельствах, скажем, там, на Шешме, — заорал бы в ответ, как бешеный. Но сейчас он вынужден был стерпеть эту наглость и даже сделал попытку пошутить.
— Вот как! — сказал он, стараясь изобразить на лице улыбку. — Золотая у тебя голова, Татигас-бий, ума — хоть отбавляй. Может, одолжишь мне немножко, а?
— Ты и так не теряешься…
— Может, и не теряюсь, только далеко мне до тебя. Вот услышал от тебя такое, что наши деды-прадеды не слыхивали. Ну скажи, разве кто-нибудь когда-нибудь торговал землей? Я бы до этого не додумался. Ведь божья она, богом нам дарованная, земля-то!
— Но раньше тебя сюда, на дарованную богом землю, пришло племя Юрматы, а потому она — наша.
— Сегодня ваша, завтра может стать нашей. Земля — в руках божьих, ясно?
— Мне одно ясно: либо ты даешь согласие платить ясак за юрматынцев, либо завтра же уходишь с нашей земли.
— Та-а-ак!.. — протянул Шакман и сложил пальцы в дулю: — Вот тебе ясак! Видишь?..
— Ты пожалеешь об этом, Шакман-турэ! — сказал Татигас, сохраняя невозмутимый вид. — Сейчас ты — мой гость, и я не хочу отвечать оскорблением на оскорбление. Но как бы тебе не пришлось просить со слезами на глазах, чтобы я забыл об этом.
Шакман вскочил, взбешенный.
— Совести у тебя нет! Я радовался — обрету путного соседа, а ты оказался собакой!
И после нового оскорбления Татигас не потерял терпения. Шакман не представлял, каких усилий стоило бию его хладнокровие, не знал, что Татигас ради благополучия племени может поступиться собственной гордостью, — благодаря именно этому юрматынцы стоят в стороне от междоусобиц. Лишь побледнел глава юрматынцев и в голосе послышалась насмешка:
— Ты сообрази-ка, Шакман-турэ, кто собака: хозяин юрты, который уважительно встретил невесть откуда явившегося чужака, или чужак, который обливает хозяина? На это-то ума у тебя хватит?..
Шакман сообразил: если он сейчас же не уйдет, дело кончится совсем худо. Он шагнул к выходу и не смог сдержаться, кинул напоследок:
— Черная душа!
И вышел, не прощаясь. Не помня себя, принял поводья подведенного слугой коня. Два охранника подсадили его в седло, вставили ноги в стремена. Шакман резко дернул поводья, ожег коня плеткой, и не привыкший к такому обращению жеребец, скакнув вперед, взял с места в карьер.
— Видать, крепко поссорились, — высказал догадку один из охранников, подпрыгивая на одной ноге возле своего коня: второпях он никак не мог попасть другой ногой в стремя и вскочить в седло.
— Эх, и плошкой кумыса не угостил Татигас-бий…
— Кумыса захотел! — фыркнул второй. — Хоть бы айраном напоили, в горле пересохло.
— Ждите, уже побежали за айраном! — съязвил третий. — Вы что — не понимаете? Война же будет! Набросятся они на нас. Или — мы на них…
Пока охранники догнали своего турэ, он успел одолеть немалое расстояние.
10
Хотя слухи о судьбе угнанных ханскими армая ми егетов были неутешительны, минцы все же не теряли надежды на их возвращение. В конце концов, не только черный люд, но и почти все старейшины склонились к тому, что Субай-турэ должен съездить к хану. «Пока дитя не плачет, ему сиську не дают, — рассуждали акхакалы. — Так и тут. Надо съездить, надо объяснить, что на егетов навели напраслину, Хан, должно быть, человек неглупый, поймет. Может, тут же и отпустит их домой».
Кое-кто считал, что в случае, если в Имянкале хлопоты окажутся бесполезными, надо поехать в Актюбу, где власть повыше, что по такому скандальному делу можно дойти даже до самого великого мурзы. Но ни в Имянкалу, ни в Актюбу, ни тем более в Малый Сарай люди низкого звания поехать не могут, стало быть, это может сделать только Субай-турэ. Он и должен отправиться к хану Акназару, а коль не добьется у него справедливости, то и к верхним мурзам.
Однако Субай-турэ не спешил, больше того — и не собирался ехать. Он хорошо понимал, что затеяв из-за нескольких простолюдинов спор с ханом, наживет неприятность, а уж о мурзах, стоящих выше, и речи быть не может. Только не учел Субай, что неприятность грозит ему и с другой стороны. В племени пошатнулось уважение к нему, в народе заговорили о нем непочтительно.