— Смотри, нарушишь клятву — падет беда на твою голову.
— Ну, не тяни! Говори…
— Молодого мурзу убил баскак.
— Кто, кто?
— Баскак Ядкар. Там больше никого не было, только он и я. Но я не убивал, значит — он. Я выдернул из тела Килимбета красную стрелу. Потом увидел такие в колчане баскака. Но он свалил вину на меня. Я со страху упал ему в ноги. Ведь ему поверят, а мне — нет. Испугался, что меня повесят…
— И взял вину на себя?
— Нет, взять не взял. Но он сказал: держи, мол, язык за зубами, а то сам повешу…
— И ты молчал…
— Да. Вот только тебе говорю.
— Что ж, спасибо! Давай, коль удастся сбежать, будем держаться вместе.
— Ладно.
Поделившись тайной с таким же, как сам, бедолагой, Аккусюк облегчил груз, тяготивший его душу, и, успокоенный этим, вскоре заснул. Ташбай же разволновался, беспокойные мысли отогнали сон. Другие, разметавшись на утоптанном в камень полу, порой ворочались, бормотали что-то бессвязное во сне, а Ташбай до утра не сомкнул глаз, думал, думал… До чего коварен и хитер баскак Ядкар! Опутал сетью лжи и Аккусюка, и его, Ташбая, с товарищами. Как доказать правду, как снять с себя навет?..
А на рассвете снова привело Ташбая в возбуждение удивительное происшествие: кто-то через пролом в своде закинул в зиндан две пресные лепешки. Парень глазам не поверил, когда лепешки шлепнулись на пол рядом с ним. Что за диво? Кто их закинул? И самое главное — для кого? Вопросы эти промелькнули в голове Ташбая с быстротой молнии. Размышлять, искать ответы мочи не было, очень хотелось есть, и он, даже не возблагодарив бога за свалившуюся с неба пищу, живо съел одну лепешку. Поднес было ко рту и вторую, но остановила мысль о ребятах, вместе с которыми он попал в беду. А как же они? Они ведь тоже голодные…
Ташбай растолкал своих товарищей и протянул кусок лепешки вскочившему первым. Тот, еще не разобравшись спросонок, что к чему, все же мигом отправил в рот свою долю и воззрился на Ташбая в ожидании добавки. Второй уже успел очнуться и сам выхватил предназначенный ему кусочек. А третий взять свою долю не успел — перехватил ее чужой, протянув руку из-за спины Ташбая.
— Ты, обормот! — закричал Ташбай, обернувшись, и замахнулся на нахала, торопливо жевавшего перехваченный кусочек. Однако не ударил, а сам получил тычок в спину. Глядь — оказывается, все уже проснулись и несколько человек успели подойти к нему.
— Ты, парень, пасть-то чересчур не разевай! — сказал один из них угрожающе. — Зачем обзываешься, а?
— А чего он не свое хватает?
— Твое, что ли, схватил?
— Раз я в руке держал — значит, мое. Я своему товарищу протянул, а он почти изо рта у него вырвал!
— А ты где взял?
— Нашел…
— С собой принес и тайком жрал?
Обитатели каменной юрты загомонили:
— Гляди, какой хитрец!
— Тут, в зиндане, моего-твоего нет, все общее.
— Коль принес за пазухой лепешки, должен был разделить на всех!
— Верно! Каждому хочется отведать гостинца с воли.
— Проучить его надо! Дать ему по шее, чтоб другой раз неповадно было!
— Будешь еще так?.. Будешь?..
Ташбай получил еще пару тычков, но бить всерьез его не стали, может быть, потому, что принял тычки безропотно.
— Я ничего с собой не принес, — проговорил он угрюмо. — Сюда через дыру что-то закинули, гляжу — две лепешки. Я с голодухи-то забылся, одну съел, а другую решил меж товарищами своими поделить, хоть по кусочку. Сами же вы видели — без сил мы тут попадали, издалека нас пригнали.
— Когда лепешки забросили?
— Да совсем недавно, когда светало.
— Врешь, небось.
— С чего это я должен врать!
— Поклянись!
— Я, братцы, по пустякам не клянусь. Хотите — верьте, хотите — нет, но я правду сказал.
— Может, чей-нибудь родич пришел, напал на след? Или друг…
Тут внимание пленников привлек странный звук: будто всхлипнул кто-то. Оглянулись и видят: сидит, прислонившись к стене, Аккусюк, а по щекам слезы текут.
— Бэй! Ногаец плачет! Ты что? Никак, из-за того, что лепешка не досталась…
— Вот смехота! Одного малость задели — другой заплакал.
— Знали бы вы!.. — простонал Аккусюк и затрясся, стараясь сдержать рыдания.
Все умолкли. Видно, решили: не стоит мешать человеку, пусть облегчит душу…
12
Молодые минцы, повторив за сыном предводителя клич племени, помчались в сторону Имянкалы без обычного для такой ватаги шума-гама. Хотя никто из них не имел ясного представления, что они там предпримут, все были настроены решительно, все летели на крыльях воодушевления, вызванного священным кличем.