— Точно не скажу. Но слышал я разговор, будто отобрал их у армаев Ядкар-мурза.
— Баскак отобрал? Бурзай? — вырвалось у Канзафара.
Паромщик укоризненно покачал головой: не к лицу сыну турэ так вольничать.
— Ты, кустым, поосторожней… Мурза он, понял? Вот у него, думаю, и надо искать ваших товарищей. На Слаке…
Надобность переправляться на другой берег Агидели отпала, оставалось только повернуть коней в обратную сторону.
— Чайку попейте, — предложил паромщик, настроенный теперь благожелательно. — У меня душица припасена, заварю. Путь-то вы неблизкий проделали, а ехать — еще дальше.
Егеты в нерешительности переглянулись.
— Одно вот плохо — пожевать у меня нечего, — продолжал паромщик. — А у вас, наверно, найдется…
— Спасибо, агай! — ответил за всех Канзафар. — Мы уж не будем задерживаться. Надо поскорей добраться до Слака, выручить наших ребят…
Не стал он объяснять, что и у них пожевать нечего, не подал виду, что изрядно проголодались.
Паромщик, вздохнув, направился к шалашу. Егеты снова тронулись в путь, направляясь в Таштирму.
13
Не любил баскак Ядкар долго держать у себя несчастных, угодивших в его руки. Да и нельзя было медлить: во-первых, надо пленников кормить (за истощенного раба хорошую цену не дадут), во-вторых, как ни оберегай тайну каменной юрты, слухи о ее обитателях расходятся далеко, доходят до тех, кто ищет пропавших, и, случается, родичи узников нападают на их след.
Сейчас в зиндане собралось около двадцати человек из разных краев. Хватит, пора сбыть их, решил баскак.
Он намеревался набрать людей, чтобы отправить в Малый Сарай, но великий мурза требует воинов, а эти для войска не годятся: угодив в разного рода ловушки, до крайности озлобились. Нельзя давать им оружие, никак нельзя! На воле они будут смертельно опасны, теперь одна у них дорога — в вечное рабство. Поэтому надо как можно скорей переправить их на невольничий рынок.
Немалый доход должен принести «двуногий скот». Ядкар-мурза прикинул и так и эдак — неплохо выходит. Если отправит пленников в Крым, на Карасубазарское торжище, то получит золото, а золото обратит в дорогие ткани — атлас, шелк, парчу, бархат. Если же отправит в Астрахань, то взамен ему пригонят коней, возможно, и верблюдов. На астраханском рынке за дюжего раба дают двух-трех коней, а верблюдов — даже три-четыре головы. Хотя раб приравнивается к скоту, цена на него дороже. Он способен разговаривать, выполнять любую работу, оттого и ценится выше. За двадцать рабов можно получить целый табун лошадей.
Баскак прикинул и цену каждого своего пленника в отдельности. Два парня, схваченные в бурзянских лесах, выглядят очень неплохо, крепки. На таких цена — самая высокая. Двое, угодившие в ловушку последними, еще слишком молоды, хиловаты, этих придется загнать подешевле. Юрматынские парни — жилистые, ходовой товар. Слабоваты три или четыре кыпсака и несколько пожилых мужчин из мелких племен. Зато охранник Килимбета — Аккусюк двоих стоит. О молодых минцах и говорить нечего — Ядкар-мурза сам видел, на что они способны…
Для подготовки узников к отправке на невольничий рынок потребовалось несколько дней. Их всех побрили. Всем сменили имена. Чтобы подкрепить перед дальней дорогой, стали кормить досыта, заодно приучая к новым именам: еду получал только тот, кто откликался на новое имя. Если кто-нибудь не откликался с непривычки или из гордости, то оставался голодным. Тут уж волей-неволей привыкнешь к любой кличке, к любому унижению…
Подготовка, к досаде баскака, слегка затянулась, потому что заставил ждать себя человек, которому предстояло передать живой товар.
Ядкар-мурза, поразмыслив, решил своих слуг с пленниками не посылать. Что ни говори, времена — беспокойные, часто в округе случаются разного рода неприятные происшествия, надо получше охранять богатство, накопленное благодаря неустанным хлопотам. За всем нужен глаз да глаз, придется даже еще более усилить охрану и строений, и скота, и прочего состояния. Поэтому баскак пригласил для сопровождения пленников одного из своих знакомцев, уже не раз успешно справлявшегося с делом такого рода. Как было сказано, знакомец этот где-то подзадержался, но наконец предстал перед мурзой во всей, что называется, своей красе — черный, будто закопченный, одноухий, с толстой отвислой, как у старой лошади, нижней губой.
— Сколько? — спросил он, словно дело давно уже было обговорено.
— Двадцать, — ответил Ядкар-мурза.
— Сразу предупреждаю: в Карасубазар я не пойду. Погоню в Астрахань. В Крыму мне нельзя показываться, там мне сделают кхх!