Мест, куда он мог бы отправиться, было немало. К примеру, давно не навещал юрматынцев. Слишком спокойно, безмятежно живет Татигас-бий, не мешает пощекотать его… Но нет, нельзя ехать к нему с тяжелой головой, надо все же сначала выспаться, освежиться…
Баскак велел расседлать оседланного было жеребца, угнать в табун, и потребовал крепкого кумыса в надежде, что перебродивший напиток нагонит сон. И тут вспомнил он о девушке, отправленной в лес. Возникла перед мысленным взором стройная фигура, и захотелось мурзе, чтобы она предстала перед ним воочью. В душе шевельнулось сожаление, что наказал ее чересчур жестоко. «Нет-нет, не жестоко, — успокоил он себя тут же. — По проступку и наказание. Надо же: на глазах своего хозяина кинулась к другому! Разве можно простить ей это? То, что подарена она ханом, не освобождает ее от наказания. Хоть и нравится она мне, хоть и нужна, помиловать ее я не мог. При путевом ханском дворе за такой грех голову отрубают. А я ведь решил только приструнить ее…»
Ядкар-мурза приказал двум армаям:
— Съездите-ка в лес, отвяжите эту девушку. Хватит с нее пока… Пусть ее искупают, приоденут и приведут ко мне.
Каждая тварь в своей норе — владыка. И Ядкар-мурза в своем селении всесилен. Порядки, установленные им, ничуть не хуже ханских. Его повеления выполняются беспрекословно. Армаи помчались в лес. Но вернулись без девушки: она исчезла.
— Как исчезла? Куда исчезла? — взвился баскак.
— Трудно сказать, мурза. Кабы зверь загрыз, так кости бы остались. Должно быть, кто-то отвязал ее…
— Плохо вы, негодяи, ее привязали, вот что! — заорал баскак, почувствовав себя ограбленным. — Где она была привязана?
— У двух твоих любимых берез, что от одного корня растут. А привязали, как всегда, волосяной веревкой. Веревка на месте…
— Может, кто-нибудь из людей Одноухого набрел на нее, — высказал предположение второй армай. — Сама она никак не могла отвязаться.
— Не городи ерунду! — рыкнул баскак. — Никто из этих бродяг не посмеет отвязать то, что привязано по моей воле. Кроме того, нет их тут, все ушли, понятно?
— Тогда, выходит, надо поискать ее. Коль повелишь, мурза, мы все окрестности обшарим.
— Не торопись! Сначала надо разузнать, что нового слышно в селении. Навострите уши, прислушайтесь к разговорам…
Посланные баскаком армаи послонялись по селению, но ничего существенного из подслушанных разговоров не выудили. Узнали только, что с неделю назад люди видели в долине Кугидели переселяющееся племя, что называется оно Тамьян, а предводителя зовут Шакманом.
Выслушав сообщение об этом, Ядкар-мурза оживился.
— Куда оно направилось? Где остановилось?
— Говорят, ушло на юг, к верховьям Ашкадара либо к Нугушу. Где-нибудь там, наверно, приткнулось.
Баскак обрадованно, будто клад нашел, закричал:
— Коней приготовьте!
Вскоре, взяв с собой обычную свою охрану и на всякий случай усилив ее еще одним здоровяком-армаем, он отправился в путь. Усталость, вялость с него как рукой сняло. О пропавшей девушке вспоминал теперь лишь мельком. До нее ли, когда запахло крупным прибытком! Пусть племя — проходящее, но пока оно в пределах, где Ядкар-мурза собирает ясак, можно что-нибудь урвать у этого Шакмана.
На исходе следующего дня, выяснив в пути, где остановилось племя, баскак достиг цели. Въехал он в становище тамьянцев с таким видом, словно только что одержал победу в битве и захватил богатую добычу.
В становище текла обычная жизнь. Молодайки, закончив вечернюю дойку, хлопотали у наскоро сооруженных лачуг. Обещая близкий ужин, пылал огонь в очагах, горели костры. С появлением чужаков обитатели становища встревожились. Одни замерли, напряженно всматриваясь в подъезжающих всадников, другие, напротив, чрезмерно засуетились.
Шакман-турэ хорошо понимал, что и на новом месте придется, конечно, иметь дело с баскаком, но не ожидал его так скоро. Думал, обустроится племя, начнет общаться с соседями, дойдут вести о нем до ханской ставки и тогда, поближе к осени, появится сборщик ясака. Однако лишь удача и счастье заставляют ждать себя долго, а баскак — нет. Вот он, тут как тут…
Предводитель тамьянцев, извещенный о приближении к становищу знатного, судя по всему, лица, предположил было, что это — какой-нибудь проезжий глава племени со своими людьми, и невольно вздрогнул, когда дозорный, опередив нежданного гостя, сообщил его имя: о коварном и мстительном баскаке Ядкаре Шакману доводилось слышать еще в Казанском ханстве.
— Что ж, высокому гостю найдется почетное место, — проговорил Шакман с кислым выражением на лице и, нехотя поднявшись, вышел вслед за вестником из юрты.