Мулла Апкадир совершил омовение, размышляя о превратностях судьбы.
Признаться, он сам имел виды на дочь сынгранского предводителя Минлибику. Освоившись на тамьянской земле, Апкадир пришел к решению укорениться покрепче, свить, как говорится, свое гнездо. Годы шли, ему наскучило одиночество. Вначале он высматривал себе подругу среди тамьянок попроще, тех, что вечно хлопочут возле дойной скотины. Даже пытался заигрывать с ними. Но как-то неуклюже, неловко это у него выходило, не было по этой части опыта. К тому же девушки дичились, с криком-визгом спешили скрыться при его появлении, словно увидев страшного зверя, а женщины молча обходили стороной.
«Мне бы сошла какая-нибудь сноровистая вдовушка, — думал он тогда. — Готовила бы поесть-попить, стирала, приглядывала за скотиной — и ладно». Но со временем, чувствуя усиление своего влияния в округе, Апкадир несколько изменил подход к женитьбе. У муллы, решил он, должна быть соответствующая его положению остабика, то есть супруга, хозяйка, управительница его хозяйства. Этому условию отвечала бы, скажем, вдова видного воина или кого-нибудь из приближенных предводителя племени. Однако подходящей вдовы не было. Не было, похоже, и более или менее состоятельного человека, готового выдать дочь за Апкадира. Разве, к примеру, сам Шакман отдал бы ему свою дочь? Как же, жди!
Но вот Булякан, пожалуй, и отдал бы. Особо кичиться ему нечем, да и дочь его, помеченная родимым пятном, не такая уж красавица. Апкадир все более утверждался в мнении, что Минлибика — подходящая для него пара, и собирался уже, выбрав удобный момент, сказать об этом Шакману, а потом, не затягивая дела надолго, послать к Булякану сватов.
В тот слякотный день, когда к Шакману приехали сынгранские посланцы и зашла речь о необходимости скрепить союз племен родством, мулла Апкадир, убаюканный шорохом дождя, сладко заснул, и приснилась ему Минлибика, будто бы уже ставшая его женой.
Решение Шакмана женить сына на дочери сынгранского предводителя огорошило муллу. Безвольно, как оглушенный дубиной медведь, ехал он на свадебные торжества; без охоты втащил свое раздобревшее на даровой пище тело в юрту, где должен был свершить никах, и опустившись там на подушку, удрученно сопел и всхрапывал чаще, чем обычно. Когда он читал брачную молитву, в мыслях его была Минлибика. Молитву он читал кое-как, с пропусками, — все равно ее никто не понимал, — и даже до конца не дочитал — назло аллаху, по чьей вине или упущению Минлибика досталась другому. Никто из сидевших рядом с муллой не догадывался, что творится в его душе, да и сам он не вполне сознавал, что охвачен чуждым его сану желанием отомстить за неудачу, подпортить свадьбу.
Когда к становищу сынгранцев неожиданно подступило неведомое Апкадиру воинство и все вокруг, растерявшись, горестно засуетились, мулла испытал безмерную радость. «Аллах все же справедлив, — решил он, — услышал жалобу своего возлюбленного раба и наслал на празднество беду. Знать, свадьба затеяна не по его усмотрению».
И встречу с одноухим он истолковал как проявление помощи всевышнего возлюбленному рабу Апкадиру. Он не сомневался в правильности своих рассуждений и сделал вывод: Минлибика вернется туда, откуда выедет, как отбившаяся скотина возвращается в стадо. А вернувшаяся назад килен сюда снова не поедет, и Шагали не унизится — тоже не поедет за ней. Булякану придется поискать, где бы пристроить оставшуюся без мужа дочь. Кто на нее, ославленную, польстится? Вот тогда-то и скажет свое слово мулла Апкадир…
Но Минлибика пропала. Обшаривали окрестности, надеялись: вот-вот найдется. Никто другой не ждал этого в таком яростном нетерпении, в каком ждал Апкадир.
Не нашлась.
«Низвергнутый богом в бездну порока! — ругал мулла одноухого, терзаясь ночами в одиночестве. — Какую знатную девушку погубил! Поганец! Свинья вонючая!..»
Не счесть ругательств и проклятий одноухому, вылетевших из уст муллы.
15
О нападении на свое становище енейцы узнали, возвращаясь из долины Сургута.
Байгубактурэ предпринял разведочный поход, чтобы найти угодья, подходящие для переселения. Давно уже зародилось у него желание покинуть долину Меллы, увести племя в места поспокойнее, куда ханские баскаки, может быть, и не добираются. Слишком уж стали они досаждать. Вдобавок со стороны Ика теснили племя ирехтынцы, захватывая лучшие пастбища и сенокосные луга. И, наконец, не давала покоя вражда с сынгранцами. Поехать бы к ним и сказать: «Давайте помиримся, будем жить в согласии». Но какой турэ не посчитает унизительным для себя просить мира у вековечных врагов? Байгубак тоже не мог сделать это. «Что будет, то будет, — решил он. — Тихонько снимемся и уйдем из этих мест».