Таким образом, племя Сынгран распалось, рассеялось и исчезло в волнах житейского моря.
16
Сказав отцу, что не вернется, пока не отыщет свою узаконенную никахом жену, Шагали, сам того не подозревая, обрек себя на долгие скитания. Кружа и петляя, он все более удалялся от родных мест, но не мог напасть на след Минлибики. Все чаще с грустью думал Шагали о ней, и вскоре она, задумчивая, сдержанная, уже неотступно стояла перед его мысленным взором. В конце концов он по-настоящему влюбился в нее и, поняв это, порадовался тому, что поступил по-мужски: не махнул рукой на пропавшую, а отправился на поиски.
Взятых с собой съестных припасов — несколько кругов казы и головок сушеного корота — хватило не надолго. Не приличествует, конечно, сыну турэ питаться тем, что под руку подвернется, не упуская случая прихватить чужое, но пришлось. Впрочем, и случай еду на дорогу не выставляет, — чтобы прихватить, надо ее еще найти. Шагалию и двум его спутникам ничего другого не оставалось, как заняться воровским промыслом. Завидев где-нибудь отару, они, точно голодные волки, подкрадывались к ней, чтобы в удобный момент уволочь неосторожную овечку.
Промышляя пищу таким вот образом, доехали они до большой реки Сулман и на ее берегу встретились с человеком непривычного обличил. Была у них как раз овца. Незнакомец вышел из кустов, когда егеты, освежевав овцу, копали яму — собирались тушить мясо древним способом под жарким костром.
— Ведра у вас нет, что ли? Так ведь долго провозитесь, — сказал незнакомец.
— Да мы, агай, уже привыкли так… — ответили ему. — Не ходить же голодными из-за того, что нет ведра.
— И то верно. С голоду не только яму выроешь, но и сам в нее ляжешь.
Понаблюдав немного за работой егетов, незнакомец принялся помогать им. Выкопали яму. Завернули мясо, добавив листочки щавеля, крапивы, перья дикого лука, в только что снятую шкуру, уложили в яму и, присыпав землей, разожгли сверху костер.
— Кому же достанется тушеное мясо? — спросил незнакомец.
— Как — кому? — удивился один из егетов, не поняв, что незнакомый задал несколько нескладный вопрос для того, чтобы узнать, кто они такие. — Кто тушит, тому и достанется.
— Тебе тоже, — добавил Шагали. — Вместе закапывали, вместе и поедим. Ты — наш гость.
— Сказали бы — надо, так я ведро бы принес. У меня вон там — шалаш… — сказал гость, кивнув в сторону реки. — Куда же вы путь держите?
— Конец нашего пути неведомо где, — ответил Шагали. — Пока мы знаем только, где его начало.
Незнакомец по обличию был человек не здешний. Лицо белое, волосы светлые. И речь странноватая, не такая, как у людей, обитающих в долинах Зая и Шешмы. Говорит запинаясь, с трудом подбирая слова.
— Сам ты откуда? Куда идешь?
— Никуда не иду. Я же сказал: тут у меня — шалаш. Тут и живу. Верней — двое нас…
— Земля эта чья? Какому племени принадлежит?
— Не племени, брат, а хану. Ханская земля. И паром тут — его же…
— А вы из какого племени?
— Мы-то? Раз о племени спрашиваешь, получается — из славянского. Я сам из Галича, а товарищ мой из Мурома. Русские мы, брат, русские. Слыхал про таких? Урусы, сказать по-вашему. Ханские паромщики.
— Урусы?! — поразился Шагали.
И он, и его спутники, конечно, слышали о русских. Ходили разговоры: урусы якобы готовят большой поход на Казань, а потому, мол, придется ясака платить еще больше. Хан казанский якобы собирает войско; каждое племя, каждый род должен послать к нему своих наиславнейших батыров. И не пустые это были утверждения — уже оборачивались они для башкирских племен печальной явью. Всякое слышал Шагали о русских, а вот настоящего, живого русского видел впервые. Он и растерялся, и насторожился, стало ему не по себе.
— Что, испугался? — спросил паромщик. — Не пугайся, брат, не пугайся! Я — меченый раб хана…
Русский дернул ворот рубахи, открыл грудь, на ней багровело изображение полумесяца, Шагали вздрогнул.
— Смотри, брат, смотри! Пометили меня в Казани, в ханской кузнице. Видишь? Теперь я без всяких хлопот могу попасть в басурманский рай!
Паромщик невесело засмеялся. Почувствовав в смехе глубокую горечь, Шагали не стал докучать русскому вопросами, лишь удивленно смотрел на него.
— Крепко запомнил я тот год. По-нашему — тысяча пятьсот тридцать седьмой, — продолжал паромщик, поглаживая грудь. — Проклятым годом он оказался для меня. Хан Сафа-Гирей набежал на Галич, когда князь наш был на охоте. Спалил город, а нас пленил, руки заковал и привел в Казань. Судьба у пленников известно какая; пометили каленым железом и раздали в рабство, кому куда выпало. Мне повезло — попал сюда. Другие камень ломают, улицы мостят, крепостные стены выкладывают. А то вымачивают шкуры в вонючих ямах, кожу мнут. Мне что! Мы с товарищем паром сладили, и оставили нас тут, при реке. Паром туда-сюда ходит, в ханскую казну денежки идут. Либо шкурки, мед, хмель…