— Нет уже приданого снохи, — сказал Шакман с сожалением. — Пеплом развеялось, как и само племя Сынгран.
— Не развеялось, мой турэ, — ответил мулла как бы между делом, осторожно обмакнув перо в чернила. — Да. Не развеялось, а только перешло из рук в руки. Разве ты не слышал, что оно у енейцев?
— У Байгубака?!
— Енейцы — племя небольшое. Да. Сила у них — так себе, незначительная. Вернуть свой скот тебе особого труда не составит.
«Подстрекает, негодяй! — подумал Шакман. — К походу за барымтой склоняет. А все же есть в его словах доля правды. В самом деле, почему скотом, предназначенным племени Тамьян, должны владеть какие-то там енейцы? Кто такой Байгубак против Шакмана? Никто. С какой стати я должен мириться с тем, что скот, принадлежащий жене моего сына, ходит в чужом стаде? Мулла прав, надо пощекотать Байгубака, отобрать у него свое добро…»
— Что ты пишешь? — спросил Шакман, прервав свои размышления. — Весть, что ли, какую-нибудь вспомнил?
— Нет, турэкей, ничего я не вспомнил. Просто вношу в эту священную книгу, где значится твое благородное имя, слова, обращенные к богу. Ограждаю ее страницы со всех сторон, чтобы не коснулись их злые силы.
Мулла Апкадир снова солгал. Занявшись книгой только ради видимости, он вписал в нее не молитвенные слова, а первое, что пришло в голову. Но как раз в этой записи Шакман, умей он читать, мог бы обнаружить очень важные для него строки:
«Младший сын нашего турэ, Шахгали, отправился на поиски своей пропавшей в пути жены. Он перебрался через реку Сулман и погнал коня в сторону Казани».
Шакман, приподнявшись с подушек, сказал повелительно:
— Пиши! Напиши так: «глава племени Тамьян предпринял поход, чтобы вернуть приданое своей снохи, и вернул, показав бесчестному предводителю енейцев Байгубаку, кто он такой…»
Мулла не понял, к кому относятся слова «кто он такой»: то ли к самому Шакману, то ли к Байгубаку, то ли и к тому, и к другому. Пока он, держа перо на весу, размышлял над этим, турэ переменил свое решение:
— Нет, не так. Сначала напиши: наш турэ послал к предводителю енейцев послов… А уж коли они по-доброму не вернут…
Шакман сжал пальцы в кулак и кашлянул с таким видом, будто Байгубак со всем своим племенем был уже зажат в его кулаке.
18
Итак, Шагали направлялся в сторону Казани. Никуда не сворачивая, он и два его спутника мчались вперед. Останавливались лишь ненадолго, чтобы у попавшейся на пути речки или родника поесть, покормить коней и снова вскочить в седла. Шагалия не интересовали названия рек, которые утоляли его жажду в зной и предоставляли зеленые ковры прибрежных лугов для ночлега. Одно лишь название занимало его — Казань. Неотступно следовавшие за ним егеты ухитрялись иногда подбить дичь, а однажды стрела догнала стремительную косулю.
Увидели Казань на четвертый день пути от Сулмана, вечером. Чем ближе подъезжали к городу, тем чаще Шагали подергивал поводья, тем нетерпеливее бил пятками изнуренного коня. Обогнали несколько повозок, двигавшихся в ту же сторону. Прислушавшись к голосам путников, Шагали узнал, что простирающаяся вокруг местность называется Арским полем. До городских стен было рукой подать, и у него возникло чувство, будто он уже нашел свою Минлибику. Скоро, скоро наступит счастливый миг, когда они вместе тронутся в обратный путь!..
— Осталось сделать еще рывок! — крикнул он, оглянувшись на товарищей. — Вперед, Гнедой! Хайт, хайт!
Однако силы у Гнедого, видно, иссякли, даже ременная плетка не прибавила ему резвости. Почувствовав жгучую боль, конь скакнул пару раз и вовсе остановился.
Навстречу шел человек, неторопливо ведя запряженную в телегу лошадь под уздцы.
— Куда спешите? Все равно ворота уже закрыты, — сказал он, остановившись.
— Какие ворота?
— Городские, какие же еще! Теперь их закрывают перед заходом солнца.
— Как это — закрывают?
— Ну, как всякие ворота… Так повелел хан. Придется вам до утра приткнуться где-нибудь здесь. Я вот тоже местечко присматриваю…
Странно было это для Шагалия. На земле, где он живет, нет никаких ворот, ни открывать, ни закрывать их не надо. Человек в любое время может пойти или поехать, куда желает, лишь бы дозорные не остановили. Неужто у хана нет дозорных и ему приходится прятаться на ночь за воротами? Смешно…
Пришлось расположиться на ночлег.
Легли спать, не поужинав: навалилась усталость. Переживания последних дней и дорога сильно утомили Шагалия, к тому же душевное напряжение сменилось, как это случается в конце пути, чувством успокоения. Он провалился в глубокий сон и ни разу за ночь не пошевельнулся. Как ткнулся вечером головой в седло, так и проснулся утром.