Когда Шагали открыл глада, солнце уже встало. Он принялся будить товарищей и вдруг похолодел.
— Где кони?!
Егеты вскочили, протерли глаза — нет коней.
Под Казанью, где кишмя кишел сбродный люд, водились ловкачи, которые коня не то что с луга увести — из-под всадника выкрасть смогли бы. Хорошо еще, если головушку свою тут не потеряешь… Побегали тамьянцы туда-сюда, порасспрашивали встречных, обшарили приречные заросли — от коней ни следа. Пока бегали, лишились и седел, оставленных на месте ночевки. Что теперь было делать? Пешим ходом, с луками за спиной и колчанами на боку, двинулись к городу.
Ворота, преградившие вчера путь в город, были растворены. По обе стороны ворот толклись люди, одни шли туда, другие обратно. Подивило Шагалия такое многолюдье. На него, не видевшего больших скоплений народа кроме как на собраниях племени, особое впечатление произвела базарная площадь.
Хотя казанский базар тех времен уступал прославленным торжищам других крупных городов Востока, было и на нем чему подивиться. Торговля начиналась уже у городских ворот. Тут прежде всего бросались в глаза разномастно одетые воины хана. Воинам было недосуг ждать покупателей, они сами выискивали людей, с виду более или менее состоятельных, и, встав на их пути, предлагали награбленные где-то товары самого разного рода — от драгоценностей до сущих безделиц. Покупатель, спасшийся от настырных армаев Сафа-Гирея, попадал в окружение собственно торговцев.
Знающий человек легко мог определить по одежде, откуда приехал тот иной купец. Вот армяне в серых и черных каракулевых папахах. С надменным видом стоят купцы в красных фесках с кисточками — это турки либо крымские татары. Пестрые халаты и длинные, похожие на полотенца кушаки выдают бухарцев. А вот русский купец в круглой меховой шапке. Храбрый, должно быть, человек, коль рискнул приехать в Казань при Сафа-Гирее…
На одном краю базарной площади торгуют скотом. Продают коз, овец, коров, лошадей, ослов, верблюдов. Продают сено в возах. Поэтому место это называется Сенным базаром.
Посредине площади, подстелив под себя бешметы, сидят мелкие торговцы всякой всячиной, для которых базар стал родным домом, местом жительства. Они взывают к прохожим, громко расхваливая свой товар. Один отмеривает маленьной деревянной ложечкой соль. Второй, чихая, извещает, что перед у него необыкновенно жгучий, и, если находится покупатель, отсыпает е, му в уголок платка щепотку. Третий, размахивая пучком душицы, прельщает ее целебными свойствами, а прельстившемуся предлагает еще и белену. Четвертый продает березовые веники… И все кричат, зовут к себе, навяливают нужное и ненужное.
Купцы, одетые по-чужеземному, не горланят так и не мелочатся. Лишь завидев какой-нибудь ходовой, сулящий выгоду товар, они налетают коршунами и забирают все подчистую, чтобы увезти в свои далекие края. Если же нет такого товара, степенно выжидают, запрятав за пазуху кожаные кисеты с монетами. По части купли-продажи особенно ловки армяне. Они частенько оставляют с носом надменных турецких купцов, первыми подоспев к казанскому сафьяну, к добытым где-то за Нукратом, на Урале, собольим и норковым шкуркам, к доставленным с того же Урала, с верховьев Сулмана, драгоценным камням. Армяне держатся дружным землячеством. Рядом с самым оживленным местом базарной площади стоят их каменные лавки — особый городок внутри города. Они рассчитываются преимущественно деньгами, в их кошельках не переводятся серебряные и золотые монеты, отчеканенные в разных странах в разные годы и даже века.
Продираясь сквозь возбужденную толпу, три тамьянца вышли к узкому безлюдному переулку. Голод — со вчерашнего дня ничего не ели — и базарная толчея притомили их, поэтому они обрадованно свернули в этот переулок, откуда повеяло прохладой. В тени переулка легче стало дышать. Егеты, почувствовав себя посвободней, даже заулыбались. Но тут какой-то бедно одетый старик, плюнув им вслед, прокричал:
— Кяфыры! Порази вас аллах!
— Кого ты бранишь, бабай? — поинтересовался один из прохожих.
— Кого же, как не этих армаев! Воины хана потеряли всякий стыд, средь бела дня идут в переулок Гуршадны. Тьфу! Хоть бы подождали до захода солнца, бесстыжие!
Шагали, конечно, не понял, чем нехорош переулок Гуршанды и почему должно быть стыдно ходить здесь при свете дня, но ему понравилось, что его с товарищами приняли за воинов. Обернувшись к старику. Шагали сказал: