— У меня того отбрали, как только Гнедой нашелся…
Сердце у Шагалия было отзывчивое. Обычно, когда у него что-нибудь просили, он старался помочь. Но на Шарифуллу вдруг разозлился, Вот нахал! Гнедого украл, вверг человека в беду, а теперь еще и помощи просит!
— Еще у кого-нибудь умыкнешь, — процедил он сквозь зубы. — Ты ведь уже наловчился…
Шарифулла в ответ ничего не сказал. Может быть, и сам как раз об этом подумал. Вздохнув, он взглянул в небо. Выражение его лица говорило: «Скорей бы стемнело. Не жить мне, коль сегодня же не уведу у кого-нибудь коня».
Не попрощавшись, Шарифулла пошагал в сторону Арского поля.
21
Хан Сафа-Гирей не любил оттяжек в задуманном деле. Так же, как его предшественники на казанском троне, полководческим искусством он не отличался, но одно усвоил твердо: стадо сыто в поле, войско — в походе. Невоюющий воин — тягость для казны. И коль уж ты поднялся на такую высоту власти, что заимел войско, — не топчись на месте. Либо воюй, либо время от времени щекочи соседей, набегая за барымтой. Это хан воспринял как священный завет предков.
И на сей раз он все решил быстро: не дожидаясь, пока войско должным образом подготовится, выступил на Муром.
Насколько войско Сафа-Гирея было пестрым по составу, настолько же разнились мысли и чувства участников похода. Одних на чужую землю погнало желание поесть-попить вволю. Другие, вроде Шарифуллы, надеялись разжиться лошадью. Третьи, правоверные фанатики, шли мстить иноверцам за то, что они — иноверцы; иные из них, отрешившись от набивших оскомину мирских страстей, решили покончить счеты с земной жизнью в «священной войне». Поднаторевших в грабежах, озверевших в славном войске Сафа-Гирея, хитрых и жадных юзбашей гнало стремление захватить побольше чужеземных богатств, чтобы пожить до следующей барымты в полное свое удовольствие. А у одного из воинов была из ряда вон выходящая цель: отыскать жену.
Унижения, обрушившиеся на Шагалия в ханском войске, пошатнули его решимость осуществить это благое намерение. Но когда он, обвешанный оружием, сел на коня и в строю своей сотни, вздымая пыль, промчался мимо хана, когда почувствовал себя частицей грозной силы, душевные муки, выпавшие на его долю в последние дни, как-то забылись, даже стало весело.
Хотя о войнах ему доводилось слышать не раз, такое большое войско он увидел впервые. Пока воины, рассеянные по юртам у озера Кабан, грызлись меж собой, Шагали не представлял, сколь велико их число, да и не думал об этом. Он был занят мыслями о бегстве. Но вдруг протрубила труба, лагерь пришел в движение. Воины с необычным проворством, покрикивая друг на дружку, кинулись разбирать юрты.
Вскоре снова затрубила труба, воины повскакали в седла. Подхваченный общим порывом, Шагали поставил коня в строй десятки, десятка заняла свое место в сотне. Неожиданно, предвещая нечто грозное, грохнули барабаны, земля будто дрогнула. Гнедой испуганно прянул вбок. Десятник, оглянувшись, показал Шагалию кулак: не нарушай строй! К счастью, неприятность на том и кончилась.
Войско выступило в поход. Вместе с несметным множеством всадников Шагалия понесло куда-то, ему казалось, что все это происходит во сне. Но движение увлекло его, утренняя свежесть бодрила, и он даже слегка подосадовал, когда войско остановилось. Сотники, а вслед за ними десятники прокричали приказ спешиться. Впереди, поблескивая волнами, простиралась Большая Идель — Волга.
Переправа войска через такую широкую реку — дело непростое. Паромщикам хана пришлось попотеть. Шагали подивился: и здесь, близ Казани, на пароме работали русские. Хотя они и старались вроде бы изо всех сил, войсковые начальники орали на них, и нет-нет да свистела плеть.
На другом берегу трубы уже не трубили, барабаны не гремели — войско тронулось в путь без лишнего шума.
Двигались быстро. Делали передышки в неведомых Шагалию местах, — если он и слышал названия, трудно было их запомнить. И вот в один из дней вдали на подернутой синей дымкой возвышенности показались городские строения. «Муром», — пронеслось по рядам воинов.
У Шагалия перехватило дыхание. То ли он струхнул перед предстоящей схваткой, то ли теперь, когда цель была уже близка, понял, что надежда отыскать тут жену наивна, — нахлынуло горькое сожаление: зря не послушался отца, безрассудно покинул родные края! Ведь не исключено, что на поле боя русская дубинка обрушится на его голову или русская стрела пронзит ему грудь, и навсегда он останется лежать в чужой земле. «Из-за бабы! — подумал он. — Прав отец, можно найти другую жену, надо, так и две, а потеряешь голову — другой не будет». Но опять предстала перед его мысленным взором задумчивая, стройная Минлибика, и сердце встрепенулось. «Убьют так убьют, а правильно сделал, отправившись на поиски, выполнил долг, — утешил он себя. — Честь свою в глазах соплеменников сохранил. Только… Только вот Минлибику больше не увижу, коль убьют. Эх, зачем я не побыл с ней подольше!..»