Завершив обряд, мулла по привычке вытянул шею в ожидании вознаграждения. Шакман вонзил в него строгий взгляд: мол, чего еще тебе? Мулла опомнился. Мазнул себя ладонями по щекам: «Аллахи акбар!» И взяв Минзилю за руку, повел ее за собой.
На крыльце Минзиля выдернула руку, но последовала за муллой. Мулла привел ее в свой дом. Пожалуй, лучше сказать — избу. В избе стоял дух, свидетельствовавший, что все в ней давно не мыто, не стирано. У Минзили, привыкшей к запахам леса, трав, цветов, вдруг закружилась голова. Она опустилась на чурбак, стоявший торчком у входа. Мулла прошел в глубь избы, сел на нары и позвал Минзилю:
— Иди, сядь рядом. Вознесем молитву к всевышнему из своего дома.
Не дождавшись ответа Минзили, теперь уже своей законной жены, мулла пробормотал молитву, опять мазнул себя по щекам: «Аллахи акбар!» — и заговорил наставительно:
— Ты теперь не худородная жена беглого Биктимира, а супруга почитаемого миром муллы. То есть — остабика. Не просто байбисэ — богатая женщина, а остабика! Не только среди женщин, но и для всех — лицо уважаемое. Остабика! Понимаешь?
Минзиля молчала.
— Когда ляжем спать, я начну учить тебя молиться, а потом ты сама будешь учить других. С моих слов ты будешь заучивать молитвы наизусть. Перед сном они лучше запоминаются…
Минзиля по-прежнему безмолвствовала. Мулла тоже помолчал. У него не было опыта обращения с женщинами, и он не знал, как подступиться к жене. Как заставить ее хотя бы заговорить. Чтобы выйти из неловкого положения, Апкадир продолжал наставления:
— Коль умно поведешь дело, все наше богатство перейдет в твое веденье. Добро прибывает лишь тогда, когда распоряжаешься им умело. Служителю бога богатство само плывет в руки. Умей только беречь его…
Молчание Минзили начало злить муллу. Ему вдруг показалось, что законная его жена не только безмолвна, но и бездыханна. Он даже закричал в испуге:
— Ты что? Языка лишилась? Почему молчишь?
Минзиля молчала.
Неожиданно расхрабрившись, мулла решил показать, что он, в конце концов, мужчина. Да, мужчина и муж, хозяин этой безмолвствующей женщины. Он прошел через избу, снял висевшую на дверном косяке плетку. Взмахнул ею.
— Я развяжу твой язык! Отделаю тебя не хуже, чем отделали твоего Биктимира!
И тут Минзиля будто проснулась. Поднялась с чурбака и пошла на муллу.
— Бей! Бей скорей! Что подставить? Спину? Грудь? На!..
Она рванула ворот платья. Платье порвалось. Обнажился белый бугорок груди с розовой пуговкой соска. Мулла, остолбенев, уставился на это не виданное им чудо. О, аллах! Бесконечна щедрость твоя! Каким богатством одарил раба своего!..
Однако надо было думать не об этом, а о том, как успокоить обезумевшую женщину. Мулла, откинув плетку, замахал руками, как бы пытался оттолкнуть Минзилю, надвигавшуюся на него.
— Не буду я тебя бить, не буду! Опомнись!
Поспешно взобравшись на нары, Апкадир забормотал молитву. А Минзиля, сев на край нар, зарыдала. Мулла счел за лучшее не обращать на нее внимания. Пусть рыдает. Он тем временем займется вечерним намазом…
Долго рыдала безутешная женщина. Наконец, рыдания сменились всхлипами.
За окнами потемнело. Мулла сдернул с укрепленной над нарами жерди две подушки и лег. Сказал нерешительно:
— Ты это… ложись тоже. Спать пора…
Минзиля покорно легла рядом и лежала не шевелясь, упершись неподвижным взглядом в потолок. Апкадир не решался обнять ее. Обнимать такую — что мертвую ласкать. Посопел, посопел и уснул.
Проснувшись утром, мулла увидел Минзилю и несколько удивился. Потом вспомнил, что женился. Она лежала спиной к нему. Спала, съежившись, как испуганный котенок. В душе муллы что-то шевельнулось. Может быть, нежность. Может быть, благодарность за то, что она лежит рядом, порождая надежду на отрадные перемены в его одинокой жизни. Он растроганно прикоснулся к ее плечу, даже легонько погладил…
32
Племя Ирехты раскололось надвое…
Замечено: к дому, где кто-либо умер, слетаются вороны. То ли они чуют запах покойника, то ли привлекает их пища, которую люди разбрасывают по обычаю, чтобы умилостивить полузабытых древних богов. Так или иначе, когда появляется покойник, появляется и множество воронов.
Вороны, отвратительно каркая, ссорятся, заранее делят ожидаемую добычу, вселяют в души людей тревогу. Но тело покойного предается земле, зловещие птицы улетают и жизнь продолжается обычным порядком. Иное дело, если слетевшиеся к трупу имеют человеческое обличие и тем более — звание турэ. В этом случае карканье продолжается до тех пор, пока самый сильный не заклюет или не отпугнет тех, кто послабей.