— Ты ошибаешься, турэ. Не наложница она, а законная жена муллы. Остабика.
— Остабика? Жена муллы?..
Тут, легок на помине, сопя и всхрапывая, явился сам мулла Апкадир. Баскак ответил на его приветствие медовым голосом, встретил с необычным радушием.
— Здорово, здорово, мулла! Проходи, садись! Сюда, на почетное место. Ты, оказывается, женился-таки…
— Да. Слава аллаху, тамьянцы обрели остабику. Добро пожаловать в мой дом. Есть теперь кому встретить гостя. Да. Есть возможность попотчевать.
— Придется, коли так, заглянуть к тебе, — сказал баскак, подмигнув при этом Шакману. — Не только мулле в гости ходить…
— Пожалуйста, пожалуйста! Милости просим, уважаемый… — Тут мулла запнулся, вспомнив, что полное имя баскака — Салахетдин, а Салкей — скорее кличка, чем имя. — Да… Уважаемый господин Салахетдин! Для такого знаменитого турэ моя дверь всегда открыта.
«В самом деле, увел бы окаянного к себе, — с надеждой подумал Шакман. — Коль он там и заночует, то, конечно, может накинуться на Минзилю. Этот все может. Может и прямо сказать мулле: „Одолжи на ночь свою остабику, а то…“ Припугнет Апкадира, и тот отдаст. Или не отдаст? Как бы шуму не было…»
А мулла продолжал:
— Я бы прямо сейчас повел тебя, уважаемый турэ, в свой дом, да остабика моя отлучилась, пошла стадо проведать. Слава аллаху, есть теперь кому и за скотом присмотреть. К вечеру она вернется. Да. Ты немного отдохнешь здесь. К вечеру я за тобой приду. Да.
Возможно, Салкей пошел бы вечером в гости. Возможно, и вправду отобрал бы у муллы его остабику на одну ночь. Сорвалось…
Пьяный баскак, решив поспать до вечера, ткнулся головой в подушку и захрапел. Шакман, выйдя проводить муллу, увидел над лесом столб дыма. Дым поднимался из оврага, где Биктимир поставил свою лачугу. Возле леса Шакман углядел женскую фигуру. Всмотрелся, приставив( руку козырьком ко лбу.
— Ты же говорил, что остабика пошла к стаду. Почему она оказалась в лесу? — спросил Шакман. У него вдруг возникло подозрение…
Мулла тоже приставил руку ко лбу, посмотрел на жену, направившуюся в их сторону.
— Может, понадобилось ей что-нибудь? Кое-какая посуда вроде бы там оставалась…
Минзиля издали крикнула:
— Горит! Горит!
И не понять было по ее неестественному голосу, что в нем прозвучало — тревога или злорадство.
В становище подхватили ее крик, и теперь уже определенно звучали в голосах испуг и тревога.
— Горит! Лес горит!
К вечеру лесной пожар располыхался вовсю, запах гари и дым наползли на становище.
— Горим! Горим!..
Баскак Салкей, продрав глаза, ускакал со своими армаями — от беды подальше.
Шакман внешне оставался спокойным.
34
И на следующий день предводитель племени сохранял невозмутимый вид. Может быть, его тоже снедало беспокойство, может быть, и в его душе пылал пожар, но соплеменникам казался он спокойным.
Распорядившись угнать скот в наветренную сторону, Шакман созвал старейшин на совет. Но что они могли посоветовать? Что могли люди, засуетившиеся, как муравьи, противопоставить бушующей огненной стихии? Ничего. И Шакман больше ничего не предпринимал.
Рассеянные по округе тамьянцы, все мелкие аймаки и ответвления племени стянулись к главному становищу, к горе Акташ. Люди волновались: надо что-то делать, лес же горит! Лес горел, а турэ бездействовал.
Дым окутал гору Акташ, растекался по земле во все стороны, всюду, куда доставал взгляд, стоял синей завесой и, все более сгущаясь, усиливал в людях страх перед неодолимой силой огня. Огонь уже змеился и по иссушенным зноем пастбищам, грозя перекинуться на становище.
Полыхал пожар, охватив огромное пространство, а Шакман сохранял безмятежный вид. Нет, не было, конечно, в его душе покоя, но умел он и скрывать свои чувства, и управлять ими, — не поддавался страху, овладевшему другими. Порой, глядя на пожар, он даже ловил себя на том, что испытывает чувство, близкое к восторгу: экая силища!
Шакман поднялся на вершину Акташа, оглядел окрестности. Вдруг вспомнился ему крик Минзили: «Горит! Горит!» — и почудилось в ее голосе торжество.
Огонь уже слизнул значительную часть окружающего гору леса. Там, где он отбушевал, на черной гари, чадили недогоревшие остатки, должно быть — пни. Пламя, взвихриваемое ветром, перекидываясь с дерева на дерево, то взмывая вверх, то слегка опадая, широкой полосой продвигалось вниз по течению Шешмы.